Гусу Ханьинь был тяжело ранен и не мог подняться. Чтобы оказаться поближе к Байли Цинсюэ, он, опираясь на израненное тело, понемногу пополз к нему.
Каждое движение давалось с огромным трудом, на чистом полу оставалась широкая кровавая полоса.
Он не знал, что кольцо, висевшее у него на груди, кольцо, которое в детстве подарил ему отец, впитав его кровь, начало нагреваться.
— Цинсюэ, я отдам тебе всё, я буду послушным, я не виню тебя, умоляю, не уходи от меня, хорошо? Я обязательно буду хорошо совершенствоваться, я пригожусь.
Он дополз до ног Байли Цинсюэ и, испачканными в крови грязными руками, обхватил его за ногу.
Запрокинув заплаканное красивое лицо, он жалобно смотрел на Байли Цинсюэ, который с неприязнью косился на него:
— Цинсюэ, давай не будем расторгать помолвку, хорошо? Умоляю, дай мне ещё один шанс, давай вернём всё, как раньше, хорошо?
На его страдальческом лице читались надежда и упрямство, вызывающие жалость, а в глазах сквозила бесконечная мольба. Он был похож на эдельвейс, что растёт на обрыве среди бурана, — вот-вот сорвётся и разобьётся вдребезги.
— Хань эр, да замолчи ты! — донёсся издалека полный досады крик Гусу Фаньчэня.
Но никто из присутствующих — ни Байли Цинсюэ, ни Гусу Ханьинь — его не услышал.
Гусу Ханьинь мёртвой хваткой вцепился в ногу Байли Цинсюэ, будто, если он будет держать так крепко, Байли Цинсюэ всё ещё будет принадлежать ему.
Упрямство до самой смерти, хотя его уже предали!
До чего же жалко.
Но этот подлый и скрытный Байли Цинсюэ ничего не чувствовал.
Он лихорадочно размышлял: что же Гусу Ханьинь на самом деле хочет сказать этими словами?
Может, хочет отомстить?
Прикидывается несчастным, чтобы разжалобить меня, потом жениться на мне, постепенно завоевать моё расположение, а затем, воспользовавшись моментом, убить меня в отместку?
Хм! Точно так. Иначе зачем ему так притворяться?
Отказался от собственного достоинства, позорится, разыгрывает передо мной спектакль — значит, задумал что-то крупное.
Верно, если бы у меня самого отобрали духовного воина императорского ранга, я бы тоже ни за что не простил этого человека.
Какой же он наивный.
Разве я могу попасться на такую уловку?
Ещё и отомстить мне хочет! Ха!
Право слово, Гусу-идиот. Глупый до жалости.
— Я никогда в этой жизни не полюблю тебя! — Байли Цинсюэ, распалив себя собственными домыслами, стал ещё холоднее.
Он пнул Гусу Ханьиня на несколько метров, и, наблюдая, как тот, захлёбываясь, выплёвывает на пол целые потоки крови, остался совершенно невозмутим.
С презрением глядя на тяжело раненого Гусу Ханьиня, он насмешливо бросил:
— Выкинь это из головы! Я не люблю тебя. С самого начала и до конца это была лишь ловушка. Ты сам глуп, сам и виноват.
— Вернуться в прошлое? Ха, насмешил! На что ты сейчас годен? Прямо как жаба, мечтающая о лебедином мясе. Неужели я ещё недостаточно ясно всё показал?
— Говорю тебе в последний раз, брачный договор...
— Ты обманул меня! — сквозь слёзы крикнул Гусу Ханьинь, перебивая его.
Даже когда Байли Цинсюэ только начал ухаживать за Гусу Ханьинем, тот ни разу не накричал на него.
— Ты же сам сказал, что любишь меня, ты сам сказал, что будешь любить меня, кем бы я ни был! Только что ты сам своими устами обещал выйти за меня, ты говорил это так серьёзно...
— Я не отдам договор, не отдам! Ты ведь на самом деле любишь меня! Ты обманываешь меня! Хочешь духовного воина — забирай, но ты не смеешь меня обманывать!
Он рыдал и кричал, голос его, будто проклятый, был полон боли и отчаяния.
Всё его существо излучало гнетущую, удушливую атмосферу. Казалось, его мир рушится на глазах, принося невыносимые страдания. Он обезумел.
— Умоляю, не уходи от меня, хорошо? Цинсюэ, я люблю тебя, так сильно, так сильно люблю! Не уходи, не бросай меня.
Байли Цинсюэ нахмурился. Гусу Ханьинь в таком безумном состоянии — с ним бесполезно разговаривать.
Но, в конце концов, Гусу Ханьинь — всего лишь сосуд для его духовного воина меча. Перед уходом Байли Цинсюэ, в кои-то веки вернувшись к своему прежнему голосу, наставительно произнёс:
— Впредь не будь таким глупым. Не каждому можно верить. Живи себе просто, как обычный человек.