Как показала практика, необычайная одарённость Мо Тиншэна отнюдь не ограничивалась боевым искусством. Даже в таком не слишком почётном деле, как умение словесно ставить другого в неловкое положение, он проявил редкую восприимчивость: схватывал суть, постигал глубины и прогрессировал столь стремительно, что за короткое время почти превзошёл учителя.
Поначалу Цзян И ещё удерживал преимущество, но постепенно ситуация выровнялась, и пошла игра на равных. А теперь он уже начал сдавать позиции под неожиданными выпадами этого человека.
Когда же это началось?
Цзян И задумался и пришёл к выводу: вероятно, всё пошло с той самой попойки, о которой он впоследствии так жалел.
Мо Тиншэн видел, как меняется выражение его лица, и, вскинув бровь, всем своим видом спрашивал: «Что? Разве я сказал не так?»
Цзян И подавил желание натянуть одежду повыше, кашлянул и произнёс:
— Лань сюн мне льстит.
После чего, нелепо двигая руками и ногами, развернулся спиной и продолжил сражаться с одеждой.
Мо Тиншэн подумал, что этот человек и впрямь странен до крайности.
Сначала он сам, едва улучив момент, начинал заигрывать, а стоило ответить ему парой фраз — и он тут же превращался в добропорядочного человека, неспособного дать отпор.
И какая же сторона его настоящая?
Цзян И под его почти осязаемым взглядом чувствовал себя как на иголках. Одежда, которую обычно снимал и надевал не задумываясь, вдруг показалась невероятно сложной и неудобной. Когда он наконец снял её, спина снова покрылась лёгкой испариной.
Сжимая в руках влажную одежду, он, прежде чем обернуться, сам того не заметив, глубоко вздохнул. Но когда действительно развернулся и увидел, что взгляд Мо Тиншэна не обращён на него, в душе невольно шевельнулось разочарование.
Какая же я тряпка.
Цзян И мысленно выбранил себя, отогнал назойливые мысли, норовившие запутать его, и сел рядом с Мо Тиншэном.
Каждый был погружён в свои думы, и никто не произнёс ни слова. Один смотрел в пустоту на огонь, другой — на дождь за дверью.
Ливень шумел.
Взгляд Мо Тиншэна, до этого рассеянный, внезапно собрался. Он чуть приподнял веки и всмотрелся в дальний мрак.
Цзян И, сидевший рядом и помешивавший палкой угли, замер. Оцепенение на его лице быстро исчезло. Он последний раз шевельнул костёр, бросил в огонь и палку, которую держал, отряхнул с рук пепел и поднял голову.
В дождливой ночи сквозь пелену дождя промелькнул хрупкий силуэт. Растрёпанная, с распущенными волосами, женщина вбежала в разрушенный дом.
Она ворвалась внутрь, словно в панике не замечая ничего вокруг, и, обнаружив, что в доме кто-то есть, инстинктивно развернулась, чтобы выбежать прочь.
— Госпожа Ли Юнь, — окликнул её Цзян И.
Ли Юнь, вся в грязи, жалкая и растерянная, только тогда убрала с лица прилипшие от дождя волосы, открыв чистое бледное личико.
Обычно искусно подведённые и оттого чуть кокетливые брови и глаза, лишившись косметики, приобрели естественную чистоту. Её миндалевидные глаза широко распахнулись, полные недоверия.
Мо Тиншэн, словно не замечая её трогательной хрупкости, заглянул ей за спину:
— Ты одна?
Радость на лице Ли Юнь театрально угасла. Глаза покраснели, она открыла рот, и слёзы хлынули потоком.
Мо Тиншэн и Цзян И переглянулись, не находя слов.
Разрушенный дом, двое крепких мужчин, рыдающая женщина в растрёпанной одежде...
Попадись в этот момент кто-нибудь прохожий — им бы пришлось пускать в ход все красноречие, чтобы оправдаться.
«Чистая совесть» — слова лёгкие, но на практике чаще всего оказываются лишь пустым самоутешением в безвыходной ситуации.
Чтобы избежать ненужных недоразумений, им пришлось пригласить Ли Юнь с порога внутрь, усадить на расстоянии, не слишком близком и не слишком далёком от костра, чтобы её одежда поскорее высохла. Сами же уселись далеко у двери и, дождавшись, пока она нарыдается, принялись выяснять, что случилось.
Она рассказывала, всё ещё всхлипывая и запинаясь. Мо Тиншэн с трудом, угадывая, понял причину и следствие.
По описанию Ли Юнь, вырвавшись из окружения, Чиюнь нарочно устремился туда, где почти не было людей. Поначалу всё шло нормально: она хотя и не была искусной наездницей, но с обычной верховой ездой справлялась, поэтому позволила Чиюню уносить их всё дальше. Но потом, неизвестно отчего, Чиюнь безо всяких предзнаменований понёс. Ли Юнь не удержалась и вылетела из седла.
— Когда я встала, коня уже не было. Мой ребёнок, мой малютка упал с лошади и провалился в глубокую яму в несколько чжанов глубиной... — сказав это, она снова закрыла лицо руками и зарыдала.
Этот ребёнок был её единственной надеждой. Едва обретя его вновь после потери, она снова потеряла его прямо у себя на глазах.
Цзян И взглянул на Мо Тиншэна, затем повернулся к Ли Юнь:
— Уже поздно, дождь сильный. Даже если мы пойдём, вряд ли что-то сможем сделать. Подождём немного.
Ли Юнь смотрела на него, желая что-то сказать, но не решаясь, в глазах — одна лишь мольба.
— Ничего страшного, — Мо Тиншэн поднялся и взглянул на небо. — Дождь скоро кончится.
Он произнёс это легко, но сказанное звучало словно слово весом в девять треножников. Едва последние звуки затихли, как сила дождя на глазах стала ослабевать.
Цзян И остолбенел:
— Лань сюн, а ты случаем не перерождение какого-нибудь небожителя?
Мо Тиншэн покосился на него.
Летние грозы приходят и уходят быстро, не то что затяжные весенние дожди. Он много лет провёл в военных походах. На поле боя всё меняется мгновенно, и погода, местность, согласие между людьми — любое, даже малейшее отклонение может стать ключевым фактором, решающим исход. Со временем научиться по небесным знакам предсказывать погоду — не такое уж чудо.
Но об этом он, разумеется, не скажет. Да и не может сказать. Ведь он уже успел убедиться, как этот пройдоха Цзян умеет ловить на слове. Поэтому он ответил крайне небрежно:
— Наугад.
Цзян И понимающе кивнул:
— Раз дождь кончился, пора выступать. Спасать нужно. — С этими словами он и впрямь заторопился к выходу.
После ливня небо заметно посветлело.
Ли Юнь повела их в обход двух невысоких холмов. Всю дорогу она была как на иголках, словно наступала на землю лишь одной ногой, пока за полуторачжановым земляным склоном не нашла ту самую глубокую яму:
— Вон там!
Она тихо вскрикнула, быстро подбежала к краю ямы, заглянула внутрь и то и дело оборачивалась, проверяя, идут ли за ней двое мужчин.
Сердце её разрывалось от тревоги, но она не смела проявлять нетерпение слишком явно, поэтому лишь часто оглядывалась, молчаливо торопя их взглядом, полным тоски.
Мо Тиншэн шёл позади неё. Пока она оборачивалась, он с задумчивым видом посмотрел назад, на пройденный путь.
Цзян И, отставший на два шага, воспользовался моментом, чтобы догнать его. Раскрыв свой с виду простой складной веер, он приблизился и понизил голос:
— Место здесь глухое, безлюдное. Самое подходящее.
А уж для чего именно подходящее...
Мо Тиншэн покосился на него. Ему казалось, что этот человек просто не может жить, не сея смуту, и это вызывало желание стиснуть зубы. В голове промелькнула мысль: не выпадет ли случай как-нибудь незаметно нанести ему удар, чтобы проучить?
Цзян И не уклонился, а напротив, встретил его взгляд широкой улыбкой:
— Прошу, Лань сюн, будь сегодня со мной помягче.
В его фразе слышалась какая-то многозначительность. Мо Тиншэн на миг опешил и ощутил себя так, словно его уличили в неблаговидном поступке. Он невольно отвёл взгляд, не желая продолжать эту глупую болтовню.
Они неторопливо добрались до края ямы. Ли Юнь ждала в стороне, изнывая от нетерпения, искусав губы чуть ли не до крови.
Цзян И остановился прямо перед ней, увидел её состояние и с искренним сожалением извинился:
— Прошу прощения. Мы как раз обсуждали способ, как вызволить ребёнка, поэтому немного замешкались в пути.
— Господин, вы слишком добры. Это я вас утруждаю... — Ли Юнь вытерла слёзы и выдавила горькую, заискивающую улыбку.
Сказать по правде, даже в этой гнетущей тревоге она то и дело невольно проявляла ту особую, присущую женщинам из Цинлоу, манящую прелесть. Будь на месте этих двоих другие мужчины, они, скорее всего, быстро утонули бы в её нежных чарах.
Разумеется, при условии, что это были бы «другие мужчины».
Мо Тиншэн оставался бесстрастным. Он заговорил ровным, ничего не выражающим голосом:
— Сударыня, вы преувеличиваете. Главное — спасти ребёнка. Как он сейчас?
Ли Юнь указала рукой на яму:
— Когда она только упала, я слышала, как она отзывается. Но я долго кричала, а снизу не донеслось ни звука. Что же делать... Может быть, она... — Тут она, не в силах вынести мысль о последствиях, спрятала лицо в ладонях и принялась беззвучно всхлипывать, вздрагивая плечами.
Мо Тиншэн молча заглянул в яму. «Глубокая яма» оказалась глубокой не на словах: сколько ни вглядывайся, видно лишь на вершок-два от края, а дальше — сплошная чернота.
— Не тревожьтесь, сударыня. Мы спустимся и посмотрим, — сказал Цзян И с любезным видом, разительно отличавшимся от его холодной маски в Цинлоу.
Ли Юнь с некоторым удивлением взглянула на него и невольно встретилась с ним глазами. Она опустила взгляд и сделала поклон:
— Премного обязана вам, господа.
Цзян И посмотрел на Мо Тиншэна и, указав рукой на край ямы, произнёс:
— Лань сюн, прошу.
Мо Тиншэн покосился на него. Он подумал, что, не говоря уже обо всём прочем, умению так беззастенчиво распоряжаться чужими усилиями ему ещё учиться и учиться.
Цзян И, словно не замечая оттенка пренебрежения в его взгляде, с недоумением переспросил:
— У Лань сюна какие-то трудности?
Мо Тиншэн серьёзно кивнул:
— Яма невероятно глубокая. У Лан Мо нет уверенности. Потрудись-ка, господин Цзян, найти что-нибудь, что можно использовать как верёвку.
Цзян И хлопнул себя веером по голове:
— Ах да, да! Упустил из виду, упустил. — Приговаривая, он огляделся и заприметил на одном дереве вьющиеся лианы.
Лиана была длиной в пять-шесть чи, толщиной в три пальца и обвивала деревце не толще женской талии. При ближайшем рассмотрении бросалась в глаза странная несообразность.
Однако проницательный Цзян И словно ничего не заметил. Он без малейших усилий сорвал лиану с дерева и, словно драгоценность, протянул её Мо Тиншэну:
— Лань сюн, гляди! Когда хочется спать, подушку подкладывают. Похоже, нам везёт.
— Благодарю за добрые слова, — ответил Мо Тиншэн весьма небрежно и протянул руку, чтобы взять лиану, но тот отдёрнул её. Мо Тиншэн уже хотел спросить, что за новый фокус тот задумал, но Цзян И шагнул к нему вплотную.
— Лань сюну ещё придётся потрудиться. Позволь мне заняться этой мелочью, — вежливо спросил Цзян И, но руки его уже, не считаясь с желаниями Мо Тиншэна, обматывали лиану вокруг его талии.
Мо Тиншэн не знал, то ли уворачиваться, то ли нет, и застыл в нерешительности. Он никак не мог понять, что тот задумал.
Но Цзян И, казалось, и правда собирался лишь помочь ему привязать верёвку. Он сосредоточенно обмотал лиану вокруг него два раза, старательно завязал крепкий мёртвый узел и напоследок проверил, дёрнув.
Мо Тиншэн смотрел на него с крайне странным выражением лица, не понимая, кому он так старательно разыгрывает этот спектакль.
Цзян И, закончив тщательный осмотр, удовлетворённо кивнул, отступил на полшага и, положив руку ему на плечо, слегка сжал:
— Лань сюн, будь предельно осторожен.
Мо Тиншэн посмотрел на лиану, которая грозила задушить его, словно праздничный цзунцзы, и не нашёлся с ответом. Ему казалось, что этот человек слишком уж любит играть роли: вся эта сцена братской любви и заботы была совершенно лишней. Он поднял глаза, собираясь для проформы ответить: «Спасибо за заботу», но, встретив его взгляд, забыл слова.
Они стояли лицом друг к другу на расстоянии не более половины локтя. В глубине этих глаз не было ни капли фальши.
В душе Мо Тиншэна возникло странное, невыразимое чувство. Слова вертелись на языке, и наконец, спустя мгновение, он ответил:
— М-м, ты тоже.
Цзян И, казалось, не ожидал такого серьёзного ответа. Его длинные, холодные глаза невольно расширились, а затем снова сощурились в улыбке. Он ответил:
— Да!
Мо Тиншэну вдруг показалось, что это выражение лица ему уже где-то знакомо. Он едва не протянул руку, чтобы погладить его по голове, но вовремя опомнился и, подавив порыв, поднятой рукой схватился за лиану, слегка дёрнул её, давая знак натянуть, а сам, оттолкнувшись, прыгнул назад. В мгновение ока он, словно камешек, брошенный в океан, беззвучно канул в непроглядную тьму.
Перед тем как прыгнуть, он мельком взглянул на него.
Цзян И на миг замер. Когда фигура собеседника исчезла из его поля зрения, по лицу пробежала тень испуга, пальцы судорожно дёрнулись, будто он хотел за что-то ухватиться.
Но он быстро опомнился, отклонил корпус назад, сделал полшага в сторону правой ногой, всем телом припал к земле и изо всех сил натянул лиану.
Однако лиана, выглядевшая прочной, на деле оказалась перекрученной посередине — не присмотревшись, этого было не заметить. Теперь, когда один конец удерживал взрослого мужчину, а другой тянули в противоположную сторону, натяжение оказалось слишком сильным. Лиана не выдержала и с лёгким треском лопнула.
Цзян И подготовился, но, когда вес внезапно исчез, сердце у него оборвалось. Вся его тревога выплеснулась наружу. Он бросил оборванную лиану и, не мешкая ни секунды, кинулся к краю ямы, свесился вниз и закричал:
— Лань Хао!
Голос его глухо ударился о стенки ямы.
В тот же миг он почувствовал, как сзади его окутывает волна аромата. Запах был похож на зимний цветущий мейхуа — свежий, холодный, с едва уловимой горчинкой.
Цзян И нахмурился, но задерживать дыхание было уже поздно. В глазах потемнело, и он потерял сознание.