Су Цин развязал верёвки на Миншу, уселся на край кровати, позволив Миншу опереться на его ноги, и заодно накрыл его плащом. Проделав всё это, он наконец перевёл дух.
Масляная лампа стояла рядом. Комнатушка была неказистая, продуваемая со всех щелей, и огонёк лампы трепетал, того и гляди погаснет. В свете этого огня Су Цин наконец разглядел Миншу как следует.
Некогда цветущий юноша был превращён в настоящую развалину: кожа да кости, ни грамма плоти, а на запястьях — следы от верёвок, врезавшихся в тело.
Су Цин потёр лоб, озадаченный. Судя по памяти прежнего владельца тела, этот человек должен был здесь жить. Как же с ним могли так обойтись?
— Теперь я стану хорошо к тебе относиться, помогу найти улики, добьюсь пересмотра твоего дела. Ты запомни мою доброту, а когда всему придёт конец, отпусти меня с миром, — сказал Су Цин, поднимая широкий рукав, чтобы заслонить свет лампы. Прислонившись к деревянной решётке, он вскоре задремал. Потом и вовсе задул лампу и прикрыл глаза, отдыхая.
А Миншу, находясь в полузабытьи, почудился голос Су Цина, слов не разобрать, но знакомое дыхание было рядом. Миншу, не отдавая себе отчёта, протянул руку, обхватил Су Цина за талию, прижался щекой к его животу, устроился поудобнее и уснул.
За окном всю ночь не утихали ветер и дождь. В такую погоду Миншу обычно спал плохо, но сейчас, обнимая Су Цина, он спал на удивление крепко.
На следующее утро, очнувшись, Миншу обнаружил, что кого-то обнимает. Он хотел было заговорить, но, к своему изумлению, понял: это же Су Цин.
Миншу резво поднял голову и увидел чистое белое лицо Су Цина. Тот был слаб здоровьем, годами недоедал, оттого и худ, с кожей бледной и чистой, вечно от него пахло лекарствами, а с наступлением зимы казалось, что он вот-вот умрёт.
Последнее, что запечатлелось в памяти Миншу о Су Цине, была алая кровь и два слова, сказанные с улыбкой: «Береги себя».
Потом образ Су Цина в его памяти постепенно стёрся. Жизнь у него сложилась счастливая, даже двое детей родилось, но в сердце будто не хватало кусочка.
Теперь он понял: не хватало Су Цина.
Неужели это сон?
Ведь Су Цин умер, разве нет?
Миншу рывком сел и понял, что всё тело болит. Он огляделся: это была та самая комната, которую он хорошо знал, — комната, куда он частенько захаживал в старости, комната, где он жил, когда Су Цин привёл его в дом.
Ветер с дождём стихли. Косые лучи раннего солнца лились сквозь оконную решётку, падая на каменный пол, а часть их — на Су Цина.
Миншу, задрав голову, ошеломлённо смотрел на него. Лицо Су Цина было хоть и бледноватым, но живым, настоящим. Миншу прикоснулся кончиками пальцев к его бровям и глазам — пальцы ощутили холод. Когда он провёл по ресницам, Су Цин нахмурился, быстро проснулся и встретился взглядом с Миншу.
— Очнулся? — голос Су Цина был чуть хрипловат, ленив. Он приоткрыл глаза, лениво глядя на Миншу.
Миншу отдёрнул руку и кивнул.
Су Цин, не глядя, потянул за плащ, лежавший рядом с Миншу:
— Раз проснулся, иди умойся. Я велю принести поесть.
Он встал, собираясь уйти, но плащ не поддавался. Обернувшись, он увидел, что Миншу вцепился в плащ мёртвой хваткой, а в его прозрачных ясных глазах читалась затаённая мысль:
— Отдай мне.
Голос Миншу, из-за долгих издевательств, был сиплым — не той сипотой со сна, а настоящей, похожей на лязг проржавевших медных тарелок, резкой и отвратительной.
У Су Цина от этого голоса ёкнуло сердце. Он поспешно отпустил плащ:
— Нравится — так забирай. Потом не забудь поесть. После еды приходи ко мне, я найду тебе местечко поудобнее.
Остальных слов Миншу не слушал. Он прижимал плащ к груди как сокровище, уткнулся в него лицом и жадно вдыхал слабый запах трав.
Всю жизнь он терпеть не мог лекарств, но принял тонкий, горьковатый аромат, исходивший от Су Цина. Когда-то он пытался найти хоть что-то с таким же запахом — и не мог. Теперь же плащ был у него, настоящий, во плоти.