В этот миг Чу Синчэнь был до крайности тих, словно спящий принц из сказки, ни тени упрямства или одержимости. Сейчас он больше походил на зверька, погружённого в глубокий сон, — безмятежного, лишённого обычной резкости и свирепости во взгляде, и в нём проступило что-то от юношеской непосредственности, подобающей его возрасту.
Чжан Сусу смотрела на этого юношу и никак не могла соотнести с ним того одержимого, болезненного императора из романа. Стоило ей подумать, что эти самые руки через пять лет собственолично сдерут с неё кожу живьём и подвесят на пырей, как её начинала бить неудержимая дрожь.
Но в то же время Чжан Сусу не верила до конца. В глубине души она хотела верить, что разум Чу Синчэня ещё не окреп, что, несмотря на все прежние издевательства, побои и унижения со стороны Су Инсюэ, он не утратил остатков совести и был готов спасти ей жизнь в минуту опасности.
Видя это, Чжан Сусу решилась поставить на кон свою судьбу — сделала ставку на то, что Чу Синчэнь по сути своей добрый человек.
Чжан Сусу готова была рискнуть: она поставила на то, что Чу Синчэню просто не повезло с окружением. Если она, Чжан Сусу, искренне искупит свою вину, будет по-настоящему добра к нему, Чу Синчэню, отплатит сердцем за сердце, а затем, как истинная благородная личность, наставит его на путь истинный, привьёт ему манеры и просветит, то в будущем Чу Синчэнь непременно станет честным и добрым, образованным и воспитанным, учтивым и начитанным мужем.
— Цюшуан, как бы то ни было, с той самой секунды, как он вытащил меня из озера, с того края жизни и смерти, меня словно озарило. Я ясно осознала, сколь чудовищными были мои поступки по отношению к нему, — Су Инсюэ, глядя на лежащего перед ней Чу Синчэня, вздохнула. Она же не могла сказать Цюшуан, что попала в книгу и знает наперёд всё о будущем устройстве власти и даже сюжете. Пришлось отделываться общими фразами: — Чу Синчэнь спас мне жизнь, и отныне я обязана оберегать его покой.
— Пока я нахожусь в этом дворце, отныне он — мой человек. Кто посмеет его обидеть — обидит меня. Кто посмеет его ранить — ранит меня!
Су Инсюэ чеканила каждое слово, обращаясь к Цюшуан:
— Завтра же пошли людей распустить слух, что её высочество старшая принцесса, в благодарность за спасение, заключила с принцем Чу братский союз. Отныне Чу Синчэнь — названый младший брат, признанный мною. Все слуги и служанки в резиденции старшей принцессы должны чтить его, как меня саму!
— Впредь Чу Синчэнь будет жить в покоях старшей принцессы, так будет удобнее и для его выздоровления, и для того, чтобы я, как старшая сестра, могла заботиться о младшем брате. К тому же на это есть особое дозволение Его Величества!
— Цюшуан, пригляди за той челядью из Холодного дворца. Завтра я лично потребую для Чу Синчэня справедливости!
Су Инсюэ только что заметила: когда она произнесла слова о том, что станет его защищать, у Чу Синчэня, который должен был спать без сознания, вдруг дрогнули ресницы. Хотя это движение было мимолётным, но юноша всё же остаётся юношей — не смог сдержаться. Выходит, всё это время он только притворялся спящим.
Этот Чу Синчэнь — прелюбопытный тип. Чжан Сусу усмехнулась. Конечно, у него есть свои тайные мысли, но всё же он ещё совсем зелёный — не умеет скрывать ни радость, ни гнев и прокалывается даже на такой мелочи, как притворный сон. С таким неопытным мальчишкой, должно быть, справиться куда проще, чем с хитрыми и коварными сановниками?
Раз уж ему так хочется подслушивать, она, Чжан Сусу, так и быть, откровенно изложит ему свои мысли и планы.
Чжан Сусу понимала, что Чу Синчэнь остерегается её и не доверяет ей. В самом деле, кто бы поверил, что человек, который каждый день находил удовольствие в издевательствах, вдруг одумается и начнёт заботиться, лечить раны?
Такое поведение Чу Синчэня как раз соответствовало той прозорливости, что в будущем позволит ему стать правителем Цишэнго и расширить его земли. Просто сейчас ему не хватает опыта и лет. Ребёнок — что с него взять? Пусть его ещё не раз обманут другие, тогда он и познает, сколь жесток и коварен мир и люди.
Соперничать с ней, книжным червём, пропитавшимся знаниями за долгие годы, этому мальцу, что вырос взаперти в глубине дворца, было рановато и мелковато…
Су Инсюэ подумала с некоторым пренебрежением: к тому же у неё ещё и Система есть в подспорье. Пусть Система сейчас в спячке, но по сравнению с обычным NPC из заданного сценария, у которого и системы нет, чтобы облегчать жизнь, чего ей бояться?
По крайней мере сейчас положение её высочества старшей принцессы, Су Инсюэ, гораздо выше, чем положение Чу Синчэня.
По крайней мере сейчас в её руках сосредоточена власть во Дворце Дашэн, куда большая, чем у Чу Синчэня. Ей нечего бояться…
Раз уж Чу Синчэнь сейчас не желает её присутствия и остерегается её, ей, пожалуй, лучше уйти, чтобы он мог спокойно отдохнуть.
Подумав об этом, Су Инсюэ в последний раз сменила платок у него на лбу, поправила одеяло и мягко произнесла:
— Цюшуан, уже поздно, пойдём обратно в главный зал.
Су Инсюэ, опираясь на руку Цюшуан, направилась к выходу, но около ширмы вдруг остановилась, словно вспомнив что-то, и мягко добавила:
— Ах да, пусть этой ночью несколько служанок и слуг останутся дежурить снаружи зала. Передай мой приказ: без зова не входить в зал, дабы не тревожить покой принца Чу.
— И ещё, строго-настрого прикажи слугам в боковом зале хорошенько заботиться о принце Чу. Если с него хоть волос упадёт или что случится — пусть провинившиеся сами идут к главной служанке во дворце за тридцатью палочными ударами, а потом являются с докладом ко мне!
Су Инсюэ говорила громко, так что весь зал слышал, в том числе и тот, кто притворялся спящим на кровати.
…
Едва Су Инсюэ вышла за дверь бокового зала, как Чу Синчэнь, который только что лежал без сознания, мгновенно открыл глаза. Взгляд его был ясным и чистым — ни следа недавней сонливости.
С потолочной балки бесшумно спрыгнула тёмная фигура и опустилась на колени перед Чу Синчэнем. Хриплый голос произнёс:
— Господин, всё, что вы поручили, сделано. Чжао Сюэ уже следит за её высочеством старшей принцессой.
Чжао Ин стоял на коленях и хрипло спросил:
— Господин, как вы думаете, что за игру затеяла старшая принцесса? Раньше она вас больше всего ненавидела, а теперь — что за фокусы?
Услышав это, Чу Синчэнь нахмурился.
Он вспомнил мягкость её только что сказанных слов, бережную заботу, с которой она вытирала ему лоб, и её твёрдые, как сталь, слова:
«Пока я нахожусь в этом дворце, отныне он — мой человек. Кто посмеет его обидеть — обидит меня. Кто посмеет его ранить — ранит меня!»
Чу Синчэнь нахмурился ещё сильнее. Что это? Неужели она ещё не оставила своих корыстных замыслов? Хочет сделать его своим наложником? А раз не удалось сломить его жестокостью и унижениями, решила зайти с другой стороны? Политика умиротворения — мягкостью одолеть твёрдость, сначала приласкать, усыпить бдительность, а потом действовать в своих интересах?
При этой мысли глаза Чу Синчэня сверкнули, в сердце закипела ярость, и он гневно процедил:
— Не надейся! Ведьма!
Взгляд Чу Синчэня был мрачен, но сам он невольно посмотрел на странно перевязанные бинты на своём теле. Глядя на эти безобразные повязки, он вспомнил, как она, хоть он и не видел, но живо представил, сама накладывала ему мазь и бинтовала раны, и щёки его невольно залились краской.