Услышав слова Чи Эрчжуана, Линь Синхуа вся задрожала, словно вспомнив что-то до ужаса страшное.
— Мама? Что с тобой?
Чи Цзяоцзяо коснулась её руки: та была ледяной, как горсть осколков льда.
Чи Эрчжуан понизил голос и угрожающе процедил:
— Хочешь со мной развестись? Ладно, я сейчас же отправлюсь в коммуну и расскажу всем, что тогда...
Лишенные крови губы Линь Синхуа стали ещё бледнее:
— Я, я не думала разводиться. Умоляю, не болтай ерунды.
Чи Цзяоцзяо грубо оттеснила Чи Эрчжуана телом:
— Мама, товарищ заведующий и староста деревни здесь, можешь рассказать им о любых своих трудностях.
Какой прекрасный шанс на развод!
Чжоу Сюнь строго предупредил Чи Эрчжуана, чтобы тот не смел принуждать женщину:
— Здесь присутствует и заведующая женским отделом коммуны. Если пострадавшая товарищ сама подаст на развод, мы обязательно поможем ей разрешить эту проблему.
Такой удар с плеча уже нельзя было назвать простым домашним насилием — это тянуло на умышленное причинение вреда здоровью, а при неудачном раскладе могло обернуться и покушением на убийство.
Худенькое тело Линь Синхуа походило на бамбуковый шест, готовый согнуться от любого порыва ветра. До слуха долетел её голос, тонкий, как жужжание мухи:
— Цзяоцзяо, прости, мама правда не может развестись с твоим отцом...
Не то чтобы не хотела — не могла.
Чи Эрчжуан самодовольно хмыкнул:
— Слыхали? Моя бабёнка говорит, что развода не будет.
— Вот ведь... — члены комитета оказались в затруднении.
Деревенские мужики частенько лупцевали жен, но раз сами супруги не поднимают этот вопрос, даже коммуна не может силой заставить их развестись.
Чи Цзяоцзяо бросила взгляд на съёжившуюся, словно перепёлка, Линь Синхуа. В её сердце шевельнулось разочарование, но в то же время проснулось жгучее любопытство к тому самому секрету.
Что же произошло тогда на самом деле, раз эта запуганная женщина, терпя такие побои, до смертного часа боялась даже думать о разводе?
Она быстро пролистала воспоминания прежней хозяйки тела.
После того как та вышла замуж за Гу Чжэна, её бедная матушка продолжила влачить жалкое существование в доме семьи Чи. На свет появились близнецы, следом за этим несчастная скончалась дома в сильнейшей горячке. В период траура Чи Эрчжуан привёл в дом беременную вдову, а Чи Ланьсян, удачно выдавшая себя замуж за начальника пищевой фабрики, по воле случая стала приёмной дочерью высокопоставленного чиновника из столицы...
Никакой информации, намекающей на ту тайну, в памяти не нашлось.
Брови Чи Цзяоцзяо сошлись на переносице. Главная слабость её матери — это дети. Разчто-то могло довести её до такого панического страха, неужели это связано с самой Цзяоцзяо?
Её взгляд скользнул по свирепым лицам членов семьи Чи. Каждый из них смотрел на неё так, будто перед ним стоял кровный враг.
— Дядя староста, мама не согласна на развод, но я больше не могу оставаться в этом доме. Никто из них не считает меня за человека: они то отбирают деньги за невесту, то избивают до полусмерти. Прошу вас, рассудите по справедливости и выделите мою душу в отдельную прописку!
Раз матушка отказывается разводиться, значит, она сама заработает денег, построит два домика возле усадьбы семьи Гу и заберёт её к себе под предлогом заботы и содержания. По крайней мере, не придётся изо дня в день терпеть гнет семьи Чи.
Среди крестьян пронесся шепоток: девчонка Цзяоцзяо дошла до ручки, раз решилась порвать все связи с родней.
Такая решительность заставила Чжоу Сюня взглянуть на неё по-новому.
Сразу видно — жена, которую старина Гу выбрал собственными руками. В её манере решать дела чувствовалась его фирменная закалка.
— Что за глупости! Во второй ветви ты единственная девка, о каком отделении может идти речь? Хочешь, чтобы вся деревня смеялась над нашим родом Чи?
Из тени вышел молчавший до этого старик Чи, опираясь на палку.
Старейшина рода вышел поддержать своих, и старуха Чи тут же подскочила:
— Староста, только попробуй её отделить — я петлю накину и повешусь прямо у дверей сельсовета!
Если эту поганую девчонку выпишут, уплывут из рук и выкуп за невесту, и три вещи на колесах с часами! Она ни за что не позволит этому случиться.
Старый староста, зажатый между взаимными угрозами, скривил лицо, словно попробовал горькую тыкву.
— Цзяоцзяо, дочка, у нас в деревне отроду не было прецедентов, чтобы девчонок отдельно прописывали. К тому же ты со дня на день выходишь замуж за Гу Чжэна, а жить в одиночку до свадьбы — пятно на репутации девушки.
О пропитании и одежде и говорить нечего — в окрестных деревнях хватало одиноких холостяков и беспутных хулиганов.
Чи Цзяоцзяо не стала донимать пожилого старосту, а повернулась к старшей и третьей ветвям семьи:
— Вы тоже против того, чтобы меня отделили?
Чжао Цзюань и Цянь Хунъянь всё ещё чувствовали боль во всём теле и ненавидели её лютой ненавистью, но в мыслях они уже делили будущий выкуп, так что отпускать её никто не собирался.
Обе тут же напустили на себя благостный вид сердобольных старших и принялись её отговаривать.
Выражение лица Чи Цзяоцзяо стало странным:
— Ладно. Раз вы так жаждете, чтобы я осталась, мы ещё по-го-во-рим о том, как будем ладить.
Последние четыре слова она произнесла с особым нажимом.
Эта семейка и впрямь увязла в деньгах по самые уши — пока жареный петух в темя не клюнет, не угомонятся.
Готовые стены и припасы грех не использовать, да и десяток живых груш для тренировки кулаков под боком не помешает. Стоит ей ещё немного размять кости, как они сами станут со слезами умолять её съехать.
Семья Чи, взглянув на это широкое черное лицо и массивную фигуру, внезапно почувствовала холодок меж лопаток.
Правильный ли выбор они сделали? Почему им кажется, что они оставили у себя огромную головную боль?
Тут эта головная боль подала голос:
— Раз уж нет ни развода, ни расторжения родственных связей, давайте-ка обсудим компенсацию.
— Нам с мамой разбили головы, особенно маме — её наверняка стукнули так, что у неё теперь сотрясение мозга. Выкладывайте пятьдесят юаней на лекарства!
Глаза старика Чи недобро блеснули, и он затянул лицемерную песню:
— Что за бред ты несешь? Свои люди меж собой о деньгах не говорят.
— Тьфу! О чем же нам говорить, о щелчках по лбу, что ли?
Чи Цзяоцзяо ни капли его не боялась.
Этот старый хрыч был самым прожженным хитрецом: чуть что, науськивал старуху Чи выступать в роли злой собаки, а сам отсиживался в сторонке, наблюдая за представлением.
Если бы не староста с партийными работниками, она бы давно разобрала его старые кости на запчасти и собрала заново.
— Паршивка! Как ты смеешь так разговаривать с дедом! — Чи Эрчжуан ткнул в нее пальцем, пытаясь запугать. — Ты меня так отметелила, я с тобой ещё даже не сквитался, а у тебя хватает наглости требовать деньги на лекарства!
Чи Цзяоцзяо, с трудом подавив подступившую тошноту, громко окликнула его «отец», бросив взгляд на место, которое он прикрывал руками.
— Вы шутите? Как я, хрупкая девушка, могла поднять руку на мужчину? И тем более... на такое место.
— Вы же мужчина, гордитесь собой, боитесь, что вся деревня узнает о ваших мужских проблемах — я всё понимаю. Но нельзя же перекладывать вину за собственное бессилие на меня!
Стоило ей это произвести, как вокруг поднялся гул возмущенных и любопытных голосов.
— Что это Чи Цзяоцзяо сказала про хворь ее отца? Неужели... там?!
— Гляньте-ка, он ведь и правда всё это время пахлó прикрывает! Не зря столько лет не мог пацана настрогать — оказывается, он просто неспособен...
Чи Эрчжуан взъерошил брови, его толстая шея налилась кровью, и он взревел:
— А ну пасть закрой!
Закрывать рот она вовсе не собиралась. Скрестив руки на груди, Чи Цзяоцзяо оставалась непреклонной.
— Либо выкладывайте деньги на лечение, либо я иду прямиком в уездное управление милиции заявлять, что мой отец пытался убить мать! Если его заберут на допрос и вовремя не окажут медицинскую помощь, батя, твоё хозяйство там точно загнётся окончательно...
В тот же миг Чи Эрчжуану показалось, что внизу живота вспыхнула пронзительная боль, и он с мольбой уставился на старика Чи.
Мелкая паршивка права: нельзя же лишаться мужского достоинства!
Лицо старика Чи помрачнело. Мысленно он выругал второго сына за никчемность — надо же так опростофилиться перед девчонкой!
Под пристальными взглядами старосты и Чжоу Сюня ему было стыдно терять лицо перед людьми, и он приказал:
— Старая карга, ступай принеси деньги, пусть жена второго сходит к врачу.
— К какому еще врачу! Насыпала щепотку золы на рану — и заживёт!
Стоило заговорить о трате денег, как у старухи Чи заныло сердце, будто его резали по живому, и она заходилась в истеричных криках.
— Моё слово уже ничего не стоит?! Сказано — неси! — взревел старик Чи, грохнув палкой оземь.
Больше всего на свете старуха Чи боялась своего мужа. Его грозный окрик заставил ее вздрогнуть всем телом. Бросив на Чи Цзяоцзяо злой взгляд, она поковыляла за деньгами.
— Неблагодарная, непокорная тварь, чтоб тебя молнией раскололо, чтоб ты подохла в муках... Ой!
Бормоча проклятия, она вошла в комнату, обо что-то зацепилась ногой и со всего маху приложилась лицом о порог. Выплюнув сдавленное «тьфу», она выплюнула вместе с кровью два шатающихся гнилостно-желтых зуба.
— Какого чёрта эта трава повырастала такая длинная?
Старуха Чи с болью в сердце подхватила с пола два старых желтых зуба: без них же на Новый год мясо не пожуёшь! Наверное, это проклятая жена второго сына навела на нее порчу за то, что та пожалела мяса. Проклятая звезда несчастий! С досады она с корнем вырвала сорняк у самого порога.
Чи Цзяоцзяо молча опустила руку, уголки ее губ чуть приподнялись.
Стоит сказать спасибо Гу Чжэну — он снабдил её таким количеством энергии, что теперь она может силой мысли управлять растениями в радиусе десяти метров.
***
Глава 32. Мусорным вещицам не положено тратить бабкины деньги
Прождав добрых полчаса, старуха Чи наконец вынесла жменю грязных, замусоленных бумажек — судя по всему, их пересчитывали не один десяток раз.
— Бабуля, чего же ты руку не разжимаешь? Неужели хочешь порвать деньги?
Чи Цзяоцзяо перехватила купюры, а второй рукой ухватила старуху за запястье и слегка надавила.
— Иии... Ах ты сучье семя, рожденное блудницей, без рода и племени! Погоди, я тебе ещё устрою сладкую жизнь!
Старуха Чи с досадой разжала пальцы, не забыв бросить угрозу.
Чи Цзяоцзяо не стала тратить время на перебранку и принялась пересчитывать купюры:
— Пять мао... один юань... десять... восемьнадцать!
— Ещё тридцать два не хватает, выкладывай!
— Больше нет, откуда, — старуха Чи забегала глазами и судорожно вжала руки в карманы штанов.
Чи Цзяоцзяо презрительно хмыкнула. Решила с ней в игры играть?
В конце света даже зомби при виде нее разбегались голышом, еще никому не удавалось утаить от неё хоть что-то.
Не говоря ни слова, она запустила руку прямо в карман.
Движение было настолько быстрым, что старуха даже пискнуть не успела, как Чи Цзяоцзяо своими лапищами обшарила внешний карман, штаны и даже потайную подкладку.
На свет появились три хрустящие десятирублевки и горсть мелочи, в сумме набравшая еще юаней семь-восемь.
Старуха Чи взвыла от бешенства, обнажив десны, и кинулась на нее:
— Верни! Это моё, отдай...
Это были её тайные сбережения, которые она прятала от всех!
Чи Цзяоцзяо отбросила ее в сторону, как цыпленка. Одним взмахом мощной руки она заставила старуху завалиться прямо на Цянь Хунъянь.
Та инстинктивно шарахнулась в сторону, и старуха шмякнулась на землю, затянув причитания и колотя себя по бедрам:
— Справедливости нет! Внучка средь бела дня грабит бабушку да ещё и бьёт старого человека!
Старик Чи ворочал мутными белками глаз, но молчал.
Старая карга, оказывается, посмела заначку от него утаить!
Приняв вид оскорбленного патриарха семейства, он рявкнул:
— А ну верни лишние деньги! За грабеж старших тебя запросто упекут в уездное отделение милиции!
— Ой, как страшно, аж жуть~
Чи Цзяоцзяо похлопала себя по груди, одарив его издевательской улыбкой.
— Давай, веди! Лучше всего посадите меня суток на десять-пятнадцать — отец у меня опекун, ему придется носить мне паек, так что кормить будут лучше, чем дома.
— А как выйду, пойду нагряну к нашему старшему двоюродному братцу. Он ведь в городе крутит шашни с девкой из утильсырья или магазина? Как встретимся, потребуем, чтобы этакий важный жених сводил меня, золовку, в государственный ресторан да приготовил богатые подарки на знакомство!
— Ах да, еще я погощу пару дней у будущей невестки, пусть поухаживает за мной. Бабушка сама говорила, что хорошая жена та, которая умеет услужить гостям.
Желваки на челюсти старика Чи заходили ходуном, грудь тяжело вздымалась:
— Ты... бесстыдная нагглая тварь!
Чи Цзяоцзяо улыбнулась в ответ:
— Польщена. Но какая старуха — такая и внучка, я же всему у вас научилась.
Что такое непробиваемый человек?
Вот он, перед вами.
Не режется, не варится, не жуется.
Семья Чи сегодня столкнулась не просто с отборной хамкой, а с прародительницей всех деревенских скандалисток.
У старика Чи в глазах потемнело от искр, и он прямо на месте рухнул в обморок. Чи Лаода и Чи Лаосань с криками бросились поднимать старика и волоком потащили в дом.
Старый староста, партийные работники и зеваки-односельчане: ...
Они внезапно перестали понимать, кто здесь кого вообще третирует.
Когда толпа немного рассосалась, Чи Цзяоцзяо попросила у старосты деревенский трактор, чтобы отвезти Линь Синхуа в уездную больницу.
На самом деле рану на голове она уже на восемьдесят процентов исцелила с помощью энергии дерева, оставив лишь легкую ссадину для вида.
Но раз уж спектакль начался, надо играть до конца. Пусть матушка поживёт пару дней в палате, отдохнет от душной атмосферы семьи Чи, авось удастся выведать, что же за страшная тайна скрыта в их прошлом.
Старик-староста оказался на редкость надежным человеком: он не только подогнал трактор, но и сразу выписал дорожную справку.
Здешняя земля отличалась неплохим плодородием, и в прошлом году община поднакопила денег, купив импортный дизельный трактор. Эта «масляная бестия» не только здорово облегчала страду крестьянам, но и позволяла быстро добираться до города, особенно когда счет шел на минуты — всяко быстрее любой воловьей или конской повозки.
— Ах ты стерва тупорылая, чего застыла, а ну помоги залезть!
Чи Эрчжуан выпучил глаза и со злости влепил Линь Синхуа ещё одну звонкую оплеуху прямо по разбитому месту.
Линь Синхуа сжалась от боли и согнулась в три погибели, услужливо подставляя плечо мужу, словно прислуживала какому-нибудь помещику, боясь опоздать хоть на секунду.
— Мама, полезай в кузов первая.
Чи Цзяоцзяо перехватила её за руку и решительным движением втолкнула в прицеп трактора.
— Ты чего удумала? Я твой отец! Деньги должны были пойти на моё лечение!
Боль внизу живота заставляла Чи Эрчжуана остерегаться девчонки, поэтому открыто лезть в драку он не смел, оставалось лишь давить авторитетом главы семьи.
Вспомнив, как он только что обращался с Линь Синхуа, Чи Цзяоцзяо почувствовала, как в груди закипает ледяная ярость. Не раздумывая, она взмахнула ногой и со всего размаху врезала ему в больное место.
Повторный сеанс.
— Мусорной вещице — и тратить бабкины деньги?
— Тоже мне, на лечение собрался! Скорее уж к повелителю подземного царства!
Абсолютное превосходство в силе.
Чи Эрчжуан даже сообразить ничего не успел, как свалился на землю, скрючившись в три погибели. Холодный пот градом катился по лицу, а от боли он не мог даже издать звука.
Трактором управлял младший сын старосты, Ли Вэйминь. У него было круглое детское лицо, он всегда улыбался людям, обнажая два задорных клыка.
Сейчас эта привычная улыбка окаменела от шока, а руки рефлекторно прикрыли пах. Заикаясь, парень произнес:
— Цз-цзяо-цзяо... сестра Цзяоцзяо, мы... мы теперь едем?
Он слыхал, что старшая девица Чи бойкая на язык и мастерски дерется с бабами за клочки волос, но никто не говорил, что у нее в арсенале есть столь изуверский удар на обрыв рода!
Сестра Цзяоцзяо? Обращение прозвучало непривычно, но куда приятнее, чем «поганая девчонка» или «жирная свинья».
Чи Цзяоцзяо лучезарно улыбнулась парнишке-трактористу, выглядя при этом милой и доброжелательной — ну точь-в-точь ангел, а вовсе не та фурия, что секунду назад чуть не отправила человека на тот свет.
— Отец неожиданно вспомнил, что у него осталась не доделана работа, так что в больницу он не поедет. Поехали, Ли Вэйминь.
Парень, глядя на ее улыбку, почувствовал, как внизу живота повеяло холодом.
— Х-хорошо, сестра Цзяоцзяо, держись крепче!
Трактор трясло так, что пятая точка норовила расколоться на четыре части, но до заката солнца они благополучно добрались до уездной больницы.
Проезжая мимо государственного общепита, Чи Цзяоцзяо притормозила и прикупила три огромных паровых пампушки и три мясных пирожка. Горячие, ароматные, размером с добрую ладонь.
Пампушка стоила пять фэнов плюс два ляна мучных талонов, мясной пирожок — восемь фэнов плюс один лян талонов. В сумме набежало тридцать девять фэнов и девять лянов талонов.
Всё оплачено из тех грошей, что она выпотрошила у бабки: в той кипе бумажек обнаружились не только мелкие монеты, но и затерявшиеся продовольственные и мануфактурные карточки.
Иначе за одни деньги таких мягких белых пампушек и сочных пирожков не сыскать.
Одну пампушку и один пирожок Чи Цзяоцзяо протянула Ли Вэйминю.
— Спасибо, что выручил. Мы с мамой заночуем в уездной больнице, а тебе пора возвращаться, пока совсем не стемнело.
Тот самый свирепый удар оставил в душе парня неизгладимое впечатление. Испуганный и преисполненный трепета перед старшей сестрицей, он замахал руками, наотрез отказываясь брать еду:
— Что вы, сестра Цзяоцзяо, оставьте себе с тётушкой, я совсем не голоден.
Чи Цзяоцзяо молча сунула мясной пирожок прямо ему в рот.
— На обратном пути скажешь всем, что отец испугался, как бы врачи не обнаружили его мужской недуг, у него от страха ноги отказали, так что в кузов трактора он залезть не смог и в уезд не поехал.
Ли Вэйминь откусил кусок пирожка. Тонкое тесто, изобилие сочной мясной начинки, горячий пряный бульон обожгли горло — до того вкусно, что язык проглотишь!
— Мх-мх-мх! Сестра Цзяоцзяо, я всё скажу слово в слово!
Сила внушения «удара по продолжению рода», подкрепленная вкуснейшим гостинцем, творила чудеса: у Ли Вэйминя блестели губы от жира, и он был готов согласиться на любые условия.