Глава 12

После того как Ли Вэйминь уехал на тракторе, Линь Синхуа отвела Чи Цзяоцзяо в сторону. — Рана твоей матери уже не болит, достаточно наломать немного травок и сварить отвар, незачем тратиться на врачей, сколько же денег улетит на ветер. У Чи Цзяоцзяо не поднимался язык говорить сурово с этой несчастной женщиной, которая ради нее рискнула жизнью и заслонила собой от удара палкой, поэтому она мягко произнесла: — О деньгах можешь не беспокоиться, благодаря выкупу от семьи Гу и пятидесяти юаням на медицинские расходы, которые мы затребовали, вполне хватит на врача. — Раз уж мы все равно пришли, давай хотя бы пройдем полное обследование, прежде чем уходить. Не думай, что я не знаю: у тебя каждую ночь от боли в желудке сна ни в одном глазу. Пусть врач осмотрит и выпишет лекарства, лучше обнаружит болезнь вовремя и сразу вылечить. — Если с тобой действительно что-то случится, я останусь круглой сиротой, и меня некому будет защитить, когда станут бить и обижать. Разве тебе не жаль? При мысли о таком исходе у Линь Синхуа защипало в глазах, и она протянула свою иссохшую руку, чтобы погладить дочь по лицу. — Разве это мать тебя защищает? Напротив, это ты встала на защиту матери. Во всем виновата ее собственная никчемность: дочь довели до крайности, заставив преждевременно повзрослеть и стать рассудительной. Это широкое смуглое лицо казалось Линь Синхуа милым и послушным, отчего на сердце становилось тепло и мягко. — Глупая девочка, эти деньги — твоя заначка на черный день, нельзя позволять матери их транжирить. Спрячь деньги получше, а когда в будущем выйдешь замуж, сможешь держать спину прямо в семье мужа... При этих словах она снова вспомнила опирающегося на костыли Гу Чжэна, и на ее лице проступила тревога. Жених едва держится на ногах, в еде и туалете нуждается в уходе — как же сложится жизнь ее дочери в дальнейшем? А если не выходить замуж, деревенские сплетницы разрушат ее репутацию, да и старшие в семье не спустят этого с рук. Поистине, испытаний предстоит не счесть. Линь Синхуа не переставала вздыхать: — Ты и Гу Чжэн... — Мама, перестань обо мне. Почему ты не разведешься с Чи Эрчжуаном? — Тсс! Не болтай глупости, он твой отец, как можно называть его просто по имени? Чи Цзяоцзяо закатила глаза: разве муж-тиран достоин зваться ее отцом? Линь Синхуа уклонилась от любых вопросов, связанных с разводом, и Чи Цзяоцзяо не стала давить на нее. Она быстро оформила госпитализацию, отвела женщину к врачу на осмотр и перевязку, а затем устроила в палате. В палате Чи Цзяоцзяо открыла глаза, и в них мелькнул острый блеск. Взглянув в окно — ночь была темной и ветреной, на небе висел молодой месяц, — она сочла, что погода как раз подходит для темных делишек. На цыпочках прокралась к постели Линь Синхуа: та, судя по всему, видела сны, хмурилась и спала беспокойно. Чтобы та не проснулась посреди ночи и не обнаружила ее отсутствие, создавая лишние хлопоты, Чи Цзяоцзяо достала из Пространства серебряные иглы и вонзила их в биологически активные точки. Вскоре дыхание женщины стало ровным и глубоким, и она погрузилась в крепкий сон. Такой метод лечения бессонницы действовал куда надежнее лекарств — он безопасен и не имеет побочных эффектов, а проспать до самого рассвета не составит никакого труда. Ускользнув от медсестры, она спустилась вниз, вышла из больницы и зашагала по знакомой дороге в деревню Таоюань. Сначала удавалось ориентироваться при свете луны, но дальше путь становился все сложнее, и тогда она достала из Пространства фонарик, чтобы освещать дорогу. Шагала она быстро и всего за полчаса вернулась в деревню Таоюань. Убрав фонарик, Чи Цзяоцзяо прямо через дыру в заборе заднего двора пробралась во двор семьи Чи. В этот момент из восточной комнаты, где спали Старик Чи и Старуха Чи, донеслись голоса. Она пригнулась и затаилась под окном, прислушиваясь. — Хозяин, давай завтра все же отправим второго в больницу при коммуне? А ну как этот паршивец после ее пинка калекой останется, что тогда делать? Погодя раздался мрачный и недовольный голос Старика Чи: — Ничтожество! Бабу унять не может, столько лет не способен завести сына, так еще и девчонку одолеть не смог — позорище на всю нашу семью из-за этого второго сынка. Старуха Чи заискивающе забормотала: — Второй у нас парень почтительный, во всем виновата эта сучка Чи Цзяоцзяо. С каких-то пор она точно бесами одержима стала, с ней теперь не справиться. Старик Чи легко хмыкнул: — Эта девчонка ведет себя странно. Нельзя допустить, чтобы она вышла замуж в семью Гу и обрела опору, тогда ее уже вовсе не усмиришь. — Но ведь семья Гу отдала пятьсот юаней выкупа, да еще три предмета и один узел! Даже в городе не всякий жених выдает за невесту столько добра! — Старухино сердце едва не разрывалось от жалости. Старик Чи отрезал: — Раз деньги попали в семью Чи, значит, они наши. Они что, хотят их забрать? Мечтать не вредно! — Хозяин, что ты имеешь в виду? — Жена старшего говорила, что в деревне Фэнцзячжай, куда выдали Чжаоди, местные мужики изнемогают без жен и готовы выложить за невесту огромный выкуп. К тому же народ там крепкий, дюжий — как раз сумеют приструнить эту девчонку, а попадет туда — и носа не высунет. Старуха Чи довольно захихикала: — Тогда как только получим выкуп и три предмета с одним узлом от семьи Гу, велим людям схватить паршивку и увезти в горы. Все шито-крыто: если семья Гу придет требовать невесту, скажем, что она сбежала с деньгами. Вот и сорвем куш сразу с двух выкупов! Обсудив план расправы над внучкой, Старик Чи заметно повеселел: — Ладно, ложитесь спать. — ... Чи Цзяоцзяо в темноте скривила губы: говорят, нет сердца злее женского, но сердце Старика Чи, по ее мнению, было чернее бабского раз в сто. Дождавшись, пока раздастся храп, она достала несколько стеблей земляного перца, подожгла их и забросила через окна в каждую из комнат. Эту траву она нашла, когда собирала целебные коренья для Гу Чжэна в горах, и заодно сорвала целый пучок, припрятав в Пространстве. Кто бы знал, что она так быстро пригодится? Земляной перец ядовит, но годен для медицины: в засушенном виде из него делают обезболивающе-анестезирующий порошок, а дым от прямого сгорания вызывает легкое одурманивание. Если же совместить это с иглоукалыванием по точкам, человек засыпает мертвецким сном — настолько крепким, что даже удар грома или рухнувшая крыша не разбудят. Идеальное и самое экономичное средство для бандитских набегов. Чи Цзяоцзяо обернула нос и рот смоченной в Воде Духовного Источника тряпицей, а когда земляной перец прогорел почти до конца, легко поддела ножом щеколды на дверях нескольких комнат. Входя внутрь, она каждому ставила по уколу, одаривая щедрым набором под названием «спячка без памяти и чувств». Осторожность и двойная страховка — все ради того, чтобы вволю порыться в имуществе семьи Чи. Эти люди обращались с ними, как со скотом, эксплуатируя и продавая, и если она не обдерет их до нитки, то будет просто неблагодарна самой себе за потраченные на получасовую ходьбу силы. Первой, разумеется, предстояло обчистить восточную комнату, где спали Старик Чи и Старуха Чи. Поскольку три брата еще не разделились, все годовые дивиденды от производственной бригады хранились у стариков, так что за столько лет у них скопился порядочный капитал. В комнате стоял тяжелый дух пота и подмышек, резавший глаза сильнее дыма от земляного перца. Старик Чи и Старуха Чи состязались в храпе, перекрывая друг друга. Чи Цзяоцзяо вытащила из-под ворота одежды Старухи Чи связку ключей и отперла все запертые комоды и сундуки в комнате. В комоде хранилась еда: небольшой мешочек риса, полмешка муки, коричневый сахар, яйца, хворост из рисовой муки... Все это отправилось в Пространство, не оставив даже крошек. Все эти лакомства Старуха Чи выдавала по своему усмотрению исключительно сыновьям и внукам на зубок, а стоило первоначальной владелице или мамаше-булочке хоть взглянуть на них лишний раз, как их тут же обзывали обжорами, а вдобавок охаживали затрещинами от Чи Эрчжуана. В сундуке лежали постельное белье и отрезы ткани — неужели только ради этого его запирали? Забрав постель и ткани, Чи Цзяоцзяо нащупала на самом дне сундука небольшой матерчатый узелок. Развязав его, она обнаружила внутри целую пачку мятых, но разглаженных бумажных купюр: десяти-, пяти-, одноюаневые, мелкая разная мелочь, а также кое-какие талоны. Вчитываться в номинал талонов некогда было, поэтому она сгребла их вместе с узелком в Пространство. Всего набралось три-четыре сотни юаней — неужели это все сбережения семьи Чи? Чи Цзяоцзяо сочла сумму маловатой и продолжила шарить по комнате: под столом, в тайниках выдвижных ящиков, в глиняных кувшинах под кроватью, на шкафу, по карманам одежды и брюк, лазая на табурет под самую крышу... и даже обшарила самих Старика Чи и Старуху Чи. Она не брезговала ничем: при лунном свете раздела обоих до нижнего белья, словно каких-то зомби. На Старике Чи ничего путного не нашлось, зато Старуха Чи вшила полоску ткани в пояс штанов, спрятав туда заначку. Распоров ее ножницами, она высыпала свернутые трубочками банкноты на сумму около тридцати-сорока юаней. Эта старая карга была хитра и жадна до мозга костей, да к тому же со множеством злобных уловок. Жаль только, год выдался неудачный — ей повстречалась Чи Цзяоцзяо, хитрости в которой водилось еще больше, так что все тайники с деньгами были успешно раскрыты. Легко обогатившись еще примерно на двести юаней, пухлые пальчики Чи Цзяоцзяо, перебирая все подряд, прошлись по эмалированной кружке, термосу, керосиновой лампе, пододеяльнику, скамейке... Все, что можно было унести, исчезало прямо в воздухе. Словно стая саранчи прошла — ни травинки не осталось. Вся комната в мгновение ока опустела, и шаги в ней стали отдаваться гулким эхом. Позади нее старики, раздетые до нижнего белья, лежали на кровати и в унисон вздрагивали во сне. Стерев следы тлеющего земляного перца, Чи Цзяоцзяо легкой походкой собралась покинуть восточную комнату, как вдруг в ее голове мелькнула догадка. Это был узелок воспоминаний прежней хозяйки тела, который неожиданно всплыл на поверхность. Однажды она случайно застала Старуху Чи: та задом наперед копошилась в углу комнаты у ночного горшка. Угол этот был грязным и вонючим, что там можно было выискивать? Прежняя хозяйка заинтересовалась и хотела войти, но тут из-за спины внезапно вырос Старик Чи со смурным лицом и прогнал ее работать, а сам заперся в комнате, сцепившись с женой. Неужели там пряталось что-то еще ненайденное? Чи Цзяоцзяо крутанулась на носке и направилась в тот угол. К счастью, ночной горшок был накрыт крышкой, так что вонь еще укладывалась в рамки терпимого. Отодвинув ведро и подсвечивая фонариком, она присмотрелась к углу и зорким глазом заметила следы того, что кладку ковыряли. Ну и мастерски же прячут! Просто речная крыса в новом воплощении — надо же додуматься проковырять дыру в стене прямо в углу. То был красный кирпич, замазанный желтой глиной под цвет остальной стены. Вытащив его, она обнаружила, что внутри стена выдолблена как раз под размер прямоугольной железной коробки. Открыв жестянку, Чи Цзяоцзяо широко раскрыла глаза. Ого! То, что лежало внутри, превосходило по стоимости все, что она только что сгребла, раз в десять, если не больше! Одни лишь крупные купюры с изображением рабочих и крестьян лежали толстыми пачками — на глаз там было никак не меньше двух тысяч. Банкноты в пачках располагались от старых к новым: самые верхние выглядели совершенно свежими, словно их только что сняли со счета в сберегательной кассе. Выпавший бумажный конверт оказался набит пестрыми талонами. Половина из них приходилась на общенациональные продовольственные талоны исключительно на муку высшего сорта, а остальные — на масло, сахар, мясо, кондитерские изделия, ткань, хлопок, мыло, промышленные товары и даже... талоны на гигиенические пояса. Первым чувством Чи Цзяоцзяо была не радость, а тяжелая складка между бровей. Семья Чи три поколения считалась бедняками: даже если бы они продавали собственную кровь и выкачали ее до последней капли, им вовек не скопить столько денег и талонов. Неужели они связаны с зарубежными агентами и шпионами? Неужели торговали секретами Китайской Республики за звонкую монету? Деньги еще полбеды, но талоны выдавались строго по плану, и просто так их не раздобудешь. Откуда у заграничных пособников столько разнообразных и редких талонов? При виде этих богатств в голове у Чи Цзяоцзяо наконец сложилась вся прежде казавшаяся странной картина. Неудивительно! Неудивительно, что семейка из добрых десятка ртов, будучи нищими крестьянами, ковыряющимися в земле, втайне никогда не испытывала недостатка в белой муке и рисе, внуки уплетали вареные яйца едва ли не в каждый приём пищи, время от времени лакомясь конфетами, печеньем и свининой, да и в главной комнате, а также в комнатах старшего и младшего сыновей не переводились эмалированные кружки, термосы и толстые одеяла, для покупки которых требовались талоны. Если поразмыслить, стол и имущество в семье Чи всегда были на зависть богатыми — едва ли не лучшими во всей деревне Таоюань. Просто она с мамашей-булочкой вечно грызли дикие травы да лепешки из отрубей, ходили в лохмотьях и спали на сухой соломе. Помимо денег и талонов, в коробке лежала нефритовая подвеска. Она приятно холодила кожу и, судя по всему, имела долгую историю. Однако в деревне подобную вещь, за которую не выручишь и полмешка проса, презрительно называли бесполезным хламом, с которым ни в магазин, ни к столу. Появление железной коробки окутало семью Чи густым туманом: откуда на самом деле взялись эти деньги и талоны? Какой темный секрет скрывает семейство? Не связано ли это с тем «прошлым делом», о котором упоминал Чи Эрчжуан? Впрочем, как бы там ни было, теперь все это принадлежало ей. Легкое движение пухлой ручки — и железная коробка исчезла. От нищенки до обладательницы тысячников разделяла всего-навсего одна семья Чи. Выбравшись из восточной комнаты, она тем же макаром опустошила комнаты старшего и младшего сыновей. Чжао Цзюань и Цянь Хунъянь — одна хитрее другой, обе переняли науку Старухи Чи и старательно прятали собственные заначки. Косметическое молочко Сюэхуагао, новые простыни, новые одеяла из приданого, что Цянь Хунъянь приготовила для Чи Ланьсян... всё подчистую улетело в Пространство в счет частичной компенсации за убийство прежней хозяйки. Руководствуясь принципом «куда ступает нога Цзяоцзяо — трава не растет, за что берется Цзяоцзяо — пух с гусей долой», она оставила в комнатах еще несколько спящих нагишом уродцев: кроме прикрывавших срам кальсон, в доме Чи больше не осталось ни единого лоскутка ткани. Конечно, раз уж играть роль до конца, то и бедный второй сынок тоже не избежал грабежа. Если у всех в доме побывали воры, а твое второе семейство осталось нетронутым — что это значит? Хотя у Чи Цзяоцзяо было стопроцентное алиби, ей вовсе не улыбалось привлекать к себе лишние подозрения. Идеальная и незаметная мимикрия — вот лучший выбор. Тщательно затерев все следы земляного перца и отпечатки ног в комнатах, она отряхнула руки и заглянула на кухню, а заодно прошлась по приусадебному участку. Три курицы — всех их выкормила травой и жуками мамаша-булочка, хотя сама она в жизни не пробовала снесенных ими яиц. Вместе с курятником... забрать! Овощи на наделе: от вспашки и посева до полива и разноса нечистот — все делала исключительно мамаша-булочка, тогда как семейство Чи привыкло лишь открывать рты. Спаржевая фасоль, тыквы, помидоры... забрать! Поросенок, купленный по весне, отъел знатные бока и вскоре мог сойти за хорошую прибыль при сдаче в заготовительную контору, по весу тянувший как минимум на четвертую категорию. Прежняя хозяйка несколько месяцев варила для него баланду, а порой, умирая от голода, тайком воровала у него еду. По правде говоря, свинья питалась лучше них с матерью... Вместе с корытом и свиньей — всё в Пространство! Следом Чи Цзяоцзяо мысленно шагнула внутрь. Пространство оказалось забито под завязку, ступить стало некуда. К счастью, после поглощения энергии из первого осколка Гу Чжэна белесый туман отступил, и крайняя Хижина Травника стала пригодна для использования. На первое время всю эту снедь и скарб свалили снаружи, у входа в хижину. Опасаясь, что курицы и свинья загадят ее Духовный Источник, она всех их спешно загнала за Хижину Травника. С курицами в загоне проблем не было — те никуда не разбегутся, но как быть с этой чавкающей и хрюкающей свиньей? Свинарник был пристроен к капитальной стене дома, втянуть его в Пространство не получилось бы, а подходящих материалов для возведения нового хлева у нее под рукой пока не имелось. Взгляд скользнул по валявшемуся на земле куску пеньковой веревки, черные глаза Чи Цзяоцзяо блеснули — решение нашлось! Соорудив из веревки ошейник, она привязала свинью позади хижины и с улыбкой погрозила ей пальцем: — Веди себя тихо, а не то на рассвете пущу на тушенку! Свинья, с затянутой на шее петлей: «Хрю-хрю... Человек ты или нет, а бессовестная настоящая собака!» Выбравшись из Пространства, Чи Цзяоцзяо обула несколько разных пар обуви и истоптала все вокруг во дворе и комнатах, чтобы окончательно запутать следы и скрыть свое недавнее присутствие, после чего под покровом ночи вернулась в больничную палату. Там по-прежнему раздавался храп. Мамаша-булочка и двое других пациентов спали в тех же позах, не подозревая, что она тайком смоталась и провернула крупное дело. Вся вылазка заняла примерно три часа, но зато ее скромная кубышка раздулась в геометрической прогрессии. Если пересчитать на грубый эквивалент, почасовая ставка составила тысячу юаней! В придачу досталась целая гора всякого барахла, от которого она тоже не отказывалась: термосы и ткани после стирки пойдут в дело, а остальной хлам сгодится на обустройство домиков для кур и хрюшки. Курица снесет яйцо, яйцо обернется цыпленком, свинья принесет поросят — до ее мечты о фермерском усадебном хозяйстве оставалось совсем чуть-чуть. Её нынешнее тело не вынесло бы таких перегрузок, и три часа непрерывной беготни изрядно утомили Чи Цзяоцзяо, но на душе было легко и радостно. Устроившись у стены и массируя затекшие от напряжения мышцы на ногах, она перед самым погружением в сон подумала: Семья Чи — поистине жирный баран. Если бы удалось обобрать их еще парочку раз, то статус зажиточного тысячника не заставил бы себя ждать! Жаль только, завтра утром не удастся понаблюдать за лицами семейства Чи, когда они проснутся. Одно представление этого зрелища доставляло несказанное удовольствие.

**

Восточная комната семьи Гу.

Уйдя из дома Чи, Чжоу Сюнь сразу направился навестить старого боевого товарища. — Старина Гу, твоя пухлая невеста выглядит той еще штучкой! Эта комплекция, этот язык подвешен... Я серьезно опасаюсь, что после свадьбы ты окажешься в самом низу! — Кхе-кхе! — Гу Чжэн поперхнулся водой так резко, что его уши и шея разом побагровели. Он отставил эмалированную кружку, забросил питье и взмахом руки выпродворил брата с сестрой из комнаты, а его красивое лицо разом потемнело. — Какой еще низ? Выбирай выражения. Не будь его ноги повреждены, он бы вмиг перевернулся и взял верх — неужели позволил бы этой девчонке раскатывать по верху и творить что душе угодно? Смелости у этой девчонки хоть отбавляй, да и озорства не занимать. Чем отчаяннее он сопротивлялся, тем сильнее она заводилась, нашептывая на ухо всякие срамные вещи, специально дразня и истязая его, пока кровь в его жилах не закипела, словно раскаленная лава. Напором ее прижало к нему, и в конце концов ему пришлось поддаться ее шалостям, обхватив за талию и перехватив инициативу, чтобы унять это невыносимое томление... Проведя в армейских казармах десять лет, он наслушался от сослуживцев всяких солдатских сальных байок, но этой девчонке едва исполнилось восемнадцать — где она набралась таких фокусов? Уж не Сун Вэньхао ли? Неужели тот обижал Чи Цзяоцзяо?! Рука Гу Чжэна резко сжалась в кулак, ударив по краю кровати так, что вздулись вены. Нет, та алая капля... Очевидно же, что он стал ее первым мужчиной. — Старина Гу, будь проще. Хоть мы и мужики, но не стоит так трястись над семейным авторитетом, — Чжоу Сюнь примирительно поднял обе руки. Лицо Гу Чжэна слегка дрогнуло: — Какой еще семейный авторитет? Разве речь шла не о том, кто сверху, а кто снизу? — Да я про тебя и твою толстушку. Ты же не видел: ее гнали озверевшие родственники, она ревела, но в глазах — ни капли страха, а язык словно бритва, парой фраз довела ее отца и стариков до белого каления! Вспоминая Чи Цзяоцзяо, Чжоу Сюнь не скрывал ни интереса, ни одобрения. Ему еще не доводилось встречать таких женщин: пусть внешне на любительницу, но характер поистине уникальный — хладнокровная, бесстрашная, умеющая постоять за себя и с четким планом в голове, совсем не похожая на девицу, выращенную в глуши. Он по-приятельски хлопнул Гу Чжэна по плечу: — Эх ты, нравом консервативен, на язык туг, слова лишнего из тебя клещами не вытянешь — как тебе с ней тягаться? Поженитесь, будете жить вместе, так она тебя непременно под каблук загонит. Оказывается, под «прижиманием к низу» тот имел в виду вовсе не физические позы. Понявший всё не так Гу Чжэн вспыхнул еще сильнее. Он сбросил руку Чжоу Сюня и нахмурился: — Гнали и даже били? Что там вообще стряслось? Он никак не ожидал, что Чи Эрчжуан так быстро вернется в деревню с расчистки дамбы. Если тот действительно, как и говорила матушка Синхуа, решил до смерти избить родную дочь, а заступиться некому, то Чи Цзяоцзяо могла серьезно пострадать... Чжоу Сюнь насмешливо усмехнулся: — Ты как-то странно расставляешь акценты. Вроде бы сосватаны случайно, а гляди-ка, как переживаешь. Каждое его слово выдавало страх за судьбу невестушки. Гу Чжэн наградил его тумаком и холодно бросил: — Ближе к делу. Оставив в стороне статус жениха и невесты, Чи Цзяоцзяо лечила его ногу да еще называла учителем — разумеется, он не мог не проявлять участия. К тому же он обещал защитить ее, так почему же она не пришла искать защиты в семье Гу? Чжоу Сюнь подробно пересказал все, что произошло в доме Чи: — Вот так. Когда мы с деревенским старостой уходили, твоя невеста уже выбила медицинские расходы и ждала трактор, чтобы отвезти мать в больницу при коммуне. — Она ранена? Сильно? С этими словами Гу Чжэн рывком подтянул стоявшие в ногах костыли и попытался встать. Чжоу Сюнь удержал его: — Да нет же, эта парочка наверняка уже катит на тракторе в больницу коммуны, ты что, на костылях за ними погонишься? С каких это пор старина Гу стал таким нетерпеливым? — Не волнуйся, твоя невеста не пострадала. — Разве не ты говорил, что она была вся в крови? — Гу Чжэн нахмурился, ему сейчас было не до исправления чужих формулировок насчет Чи Цзяоцзяо. Чжоу Сюнь хмыкнул: — Никаких ран там не было, та кровь принадлежала ее матери, она просто размазала её по лицу. Деревенских дурачить можно, но мой глаз не обманешь. — Эта твоя пухлая невеста ушлась донельзя хитра. Гу Чжэн не разделил его мнения: — Она молодая девчонка, за которой гналась толпа мужиков из собственных родственников, да еще приходилось защищать мать — как тут не проявить сметку? — Окажись ты там лично, пожалуй, заговорил бы иначе. Чжоу Сюнь посерьезнел и упомянул, что удары Чи Цзяоцзяо не оставляли следов на теле: — Подобной технике не научиться без спецподготовки, простой сельский житель на такое не способен. Гу Чжэн задумался: — С чего ты взял, что семейство Чи лгало? Чжоу Сюнь, разумеется, не мог подтвердить правдивость слов семьи Чи: — Но ты же знаешь про приказ сверху оказывать содействие коммуне и органам общественной безопасности в расследованиях. Как раз три месяца назад она вернулась в деревню Таоюань после того, как приемные родители признали ее в уезде — больно много совпадений. Темные глаза Гу Чжэна погрузились в тень. Он подошел на костылях к окну и, убедившись снаружи в отсутствии посторонних, понизил голос: — Подозрения в шпионаже? Хоть она и прожила в деревне недолго, ее восемнадцатилетнее прошлое в приемной семье в уезде вполне проверяемо, твои подозрения притянуты за уши. — Именно поэтому и требуется расследование, чтобы отбросить сомнения. Дело серьезное, тут оплошность недопустима. У меня нет ни причин, ни времени торчать в деревне дни напролет, старина Гу, не мог бы ты... Чжоу Сюнь не стал договаривать. Поручить боевому товарищу вести слежку за собственной невестой — подход подозрительно напоминал городские облавы с красными повязками. Гу Чжэн тоже умолк. Вероятность того, что Чи Цзяоцзяо являлась вражеским агентом, была невысокой, но за ней действительно водилось немало странностей. Резкая перемена нрава — раз; Необычайно смелые, порой даже дерзкие взгляды на вопросы между мужчиной и женщиной — два; Поистине чудесное медицинское искусство — три. Поразмыслив, Гу Чжэн кивнул, соглашаясь на предложение Чжоу Сюня: — После того как я подам в военный округ рапорт о браке, досье невесты подвергнутся тщательной проверке, тогда все подозрения отпадут сами собой. А что до остального... держать человека под боком и присматривать за ним — во всяком случае, не позволит натворить глупостей.

Больница.

Это была палата на четырех человек, в которой уже находились трое: Линь Синхуа на второй койке, молодая женщина лет двадцати на первой справа и седовласая старуха на третьей слева. Линь Синхуа потрогала повязку на голове и с тревогой произнесла: — Цзяоцзяо, рану уже перевязали, давай скорее вернемся. Каждая лишняя минута здесь — это лишние деньги, от трат у меня вовсю болит внутри. Чи Цзяоцзяо только что купила персики и небольшой нож в магазине у снабженцев. Сейчас она сидела на больничной койке и, счищая кожицу, ответила: — Не спеши, результаты утренних анализов еще не готовы, поживи спокойно, привезенных денег хватит с избытком. Старуха с третьей койки неожиданно встряла: — Из деревни, чай? Погляди на ваше нищенское отребье! Нет денег — так нечего шастать по больницам, только зря балаган разводите да мешаете людям выздоравливать! Чи Цзяоцзяо уже собиралась ответить, как Линь Синхуа остановила ее, покачав головой: — Оставь. На людях лучше избегать лишних споров, а эта старуха с виду явно выглядела скандальной, и мать опасалась, как бы дочка не пострадала. Первой реакцией мамаши-булочки на любые неприятности всегда был побег или уступка. Чи Цзяоцзяо поджала губы, промолчала и протянула персик матери: — Ешь быстрее, я помою нож. Вымыв нож в умывальне и наполнив чайник кипятком, Чи Цзяоцзяо вернулась в палату и, едва толкнув дверь, увидела, как старуха с третьей койки забирает персик из рук Линь Синхуа и, нетерпеливо укусив его, с жадностью жует. — Чего уставилась? Твоя мать сама от чистого сердца угостила меня! — заявила старуха с наглым видом.

Чи Цзяоцзяо даже не взглянула на сжавшуюся в комок, словно перепел, Линь Синхуа и прямо потребовала: — Платите деньги, по рублю с человека!

Старуха чуть не подавилась: — Да ты грабежом среди бела дня занимаешься!

— По-твоему, все такие же, как ты, любят зариться на чужое добро? Давай быстрее, выкладывай деньги! — мощная фигура Чи Цзяоцзяо выросла перед третьей койкой, напоминая массивную скалу.

Пройдя всего пару шагов, Ли Фан вдруг повернулась обратно, чтобы забрать сумочку, и смущенно произнесла: — Надо же, от голода совсем голову потеряла, чуть сумку не забыла.

Она похлопала по кожаному аксессуару — в конце концов, здесь лежали государственные деньги, потерять их было никак нельзя.

Чи Цзяоцзяо и Линь Синхуа переглянулись и покачали головами. Характер у этой товарища был отличный, вот только некоторая рассеянность присутствовала. Выходя на улицу, все же стоило проявлять больше осторожности.

Тем временем Ли Фан вышла из палаты и направилась прямо в столовую, даже не подозревая, что за ней уже увязались две пары глаз.

— Овечка пошла щипать траву, когда же с нее шкуру снимут? — Овечка наелась, пора ей возвращаться в загон спать. — В загоне волк, лютый, того и гляди укусит. — Ну так и быть, ступай следом, взгляни.

Какая-то проходившая мимо женщина принялась жаловаться: — Сестрица, я тут уже больше двадцати минут жду, а те двое всё никак из туалета не выйдут.

Не успела она договорить, как дверь уборной отворилась, и оттуда вышли мужчина и женщина.

При виде этой парочки та женщина мгновенно скривилась в презрительной гримасе: — Совсем стыд потеряли, полчаса общественный туалет занимали! У нее как раз начались женские дни, живот разрывало от боли, а из-за того, что эти двое там возились, она чуть не испортила штаны.

Чем больше женщина думала об этом, тем сильнее злилась, и в конце концов она громко завопила: — Эй, люди добрые, идите все сюда! Эта товарищ мало того что притащила мужчину в туалет, так они там черт знает чем занимались!

— То-то я смотрю, изнутри всё время какое-то бормотание доносится, оказывается, их там двое! Что за секреты такие, которые обязательно надо в сортире шептать? Только место зря занимают!

Едва началось утро, а в больнице уже разгоралось зрелище, и пациенты из палат повытягивали шеи.

— Нынче народ совсем распустился, притащились в больницу и еще в уборной кувыркаются! — Потише вы, тот мужик жутко буйный. Он вчера не в ту палату зашел да еще и чашку кипятка мне на грудь выплеснул... — А, это они! Я их помню, вчера вечером перед ужином они тоже заперлись в туалете и долго не выходили, кто знает, чем они там занимались. ...

Услышав пересуды, молодая женщина нахмурилась и примирительным тоном произнесла: — Сестрица, вы всё не так поняли. Это мой муж, я учу его пользоваться туалетом.

Мужчина выглядел крайне раздраженным. Он бросил злой взгляд на скандальную женщину: — Ин-цзы, чего ты перед ней распинаешься, пошли.

Стоявшая в стороне Чи Цзяоцзяо на мгновение замерла. Молодую женщину звали Ин-цзы? Но ведь вчера пожилая соседка по палате отчетливо назвала ее Цуйхуа.

Память у Чи Цзяоцзяо была отменная, и эта самая Ин-цзы оказалась той самой вчерашней Цуйхуа.

Вспомнив, как вчера эта Ин-цзы заявила старухе, будто места заняты и можно поискать другую палату, а также обратив внимание на ее мозолистые указательный и средний пальцы, Чи Цзяоцзяо осенило.

В голове словно разорвалась бомба.

Ин-цзы и этот мужчина с огромной долей вероятности и были теми ворами, что украли сумочку Ли Фан.

Те, кто решался промышлять кражами в больнице среди бела дня, были старыми прожженными делками. Обычно они пользовались суматохой, специально сталкивались с людьми, протискивались в толпе, чтобы обчистить карманы, запустить руку в сумку, распороть ее лезвием или просто преследовали жертву до тех пор, пока та не потеряет бдительность, после чего бесшумно уводили ценные вещи.

Мужчина тянул Ин-цзы за собой, и когда они поравнялись с Чи Цзяоцзяо, та заметила на его запястье часы. Похоже, то была точно такая же модель, что носила Ли Фан.

По иронии судьбы, Ли Фан во время вчерашней болтовни жаловалась им, что случайно поцарапала циферблат, и Чи Цзяоцзяо тогда невольно скользнула по нему взглядом.

Позже медсестра посоветовала убрать часы в сумку и доставать только при необходимости узнать время, и Ли Фан последовала этому совету, спрятав хронометр в кожаную сумочку.

А затем сумочку украли.

Так неужели часы на руке этого мужчины принадлежали Ли Фан?

Все эти мысли пронеслись в голове в доли секунды.

Схватив свою сумку, Чи Цзяоцзяо решительно шагнула им наперерез. В узком коридоре ее поклажа «совершенно случайно» врезалась в правое плечо мужчины, и на пол градом посыпались эмалированная кружка, полотенце, зубная щетка с пастой.

— Ой-ой-ой, мои вещи! Всё упало, испачкалось, вы куда вообще смотрите?! — нарочито громко завопила она и присела на корточки, чтобы собрать рассыпанное.

Позиция была выбрана идеально: она перекрыла весь проход так, что обойти ее ни слева, ни справа было невозможно, и парочке пришлось замереть в ожидании, пока она все подберет.

Освещение в коридоре из-за выключенного света в палатах оставляло желать лучшего, но Чи Цзяоцзяо все же разглядела царапину на циферблате часов — ее расположение в точности совпадало с повреждением на часах Ли Фан!

Значит, они!

Забыв про разлетевшиеся вещи, она мертвой хваткой вцепилась обеими руками в обоих сразу: — Воры! Ловите воров, помогите!

Обитателей в близлежащих палатах насчитывалось немало, однако первой на шум выскочила та самая бабка с третьей койки. Здóрово переменившись в лице, она бросилась в драку: — Чего ты орешь, толстая девка, людям отдохнуть не даешь?! А ну отпусти их живо!

Воспользовавшись суматохой, мужчина и Ин-цзы попытались удрать. Заметив глазами зоркой Чи Цзяоцзяо, что у Ин-цзы за пазухой торчит точно такая же сумка, какую сын старухи оставил в ногах своей кровати, Чи Цзяоцзяо без колебаний разжала руки.

Глава 37. Давай так: сестрица тебя в обиду не даст?

Ин-цзы обливалась холодным потом. Она-то думала, что сегодня сорвала крупный куш, наткнувшись на двух жирных овец, но посреди дороги откуда ни возьмись нарисовалась эта свирепая и пухлая дамочка, которая вцепилась мертвой хваткой и не давала вырваться.

Старуха с третьей койки, казалось, была в контрах с этой толстухой, но именно она подала воровке шанс на спасение. Бросив быстрый взгляд на сообщника, Ин-цзы прижала к груди похищенную сумку и бросилась наутек.

Намеренно отпустив Ин-цзы, Чи Цзяоцзяо подставила подножку мужчине и выхватила у него из рук кожаную сумку.

В этот момент в сопровождении толпы больных, врачей и медсестер подоспели Линь Синхуа и Ли Фан: — Где вор?!

Чи Цзяоцзяо кивком указала на двоих санитаров, прижимавших преступника к полу: — Одного поймали, а тут бабка выскочила, воду замутила и помогла второй воровке сбежать!

Старуха с третьей койки взвилась фурией и возмущенно завопила: — Толстая ты дрянь, не клевещи! Какая еще вода? Откуда я знала, что они воры?!

— Мам, перестань орать! Моя сумка пропала, это ты ее забрала? — бледный как полотно сын бабки вылетел из палаты.

У старухи внутри все оборвалось: — Какая сумка? Ничего я не брала!

Его сын, красный от волнения и гнева, заколотил себя по бедрам: — Я же в столовую пошел, сумку в ногах кровати оставил! Разве я не просил тебя присмотреть за ней? Там же лежала вся сотня рублей, что мы только что в сберегательной кассе сняли!

Краска мгновенно сошла с лица старухи. Ноги ее подкосились, она рухнула на пол и принялась голосить на весь коридор: — Какая же бессонная тварь умыкнула сумку моего сына?! Я милицию позову, я вас всех засужу!

Она всего-то выбежала в другую палату почесать языком да перекинуться парами словечек с этой толстой девкой, так как же за какую-то минуту сотня рублей испарилась?!

Чи Цзяоцзяо неторопливо произнесла: — Товарищ, ваша сумка случайно не из зеленого брезента? И правый боковой карман на ней из синей домотканой материи?

— Она! Она самая! — закивал головой сын старухи.

Чи Цзяоцзяо кивком указала на входную дверь, не упуская случая позлорадствовать: — Ваша сумочка у той женщины-воровки, которую ваша матушка собственноручно выпустила. Если побежите прямо сейчас, может, еще и догоните.

Услышав это, бабка подскочила как ошпаренная, вцепилась сыну в рукав и завизжала: — Быстро! Быстрее догоняй ее!

Сто рублей — это же огромные деньги! Ее сынок три месяца горбатился без продыху, чтобы скопить такую сумму! И вот так вмиг лишиться всего — это же смерти подобно!

Парочка бросилась к выходу из больницы, путаясь в собственных ногах, причем сыну еще приходилось на ходу поддерживать хромающую мать — поймать кого-то в таком темпе они бы не смогли даже в самые смелые мечты.

Чи Цзяоцзяо некрасиво закатила глаза.

При ее-то сноровке, даже если бы кто-то стал вставлять палки в колеса, она бы смогла удержать эту воровку.

Но с какой стати? Она вовсе не какой-нибудь великий филантроп, творящий добро в ответ на зло.

Вернуть сумку бабке с третьей койки и ждать от нее благодарности? Размечтались, только нервы зря трепать.

Чи Цзяоцзяо помогала людям выборочно: тем, кто ей приглянулся, вроде Ли Фан, она содействовала с чистой душой.

— Товарищ Ли Фан, проверьте-ка свою сумку, всё ли на месте.

У Ли Фан в руках была черная кожаная сумочка шанхайского производства. Внутри находились не только казенные документы и деньги, но и ее личные удостоверения с командировочными предписаниями.

Деньги — дело наживное, родители и братья без лишних слов помогли бы всё возместить, но вот потерять бумаги и сорвать мясокомбинату закупку живых свиней — это была бы катастрофа.

— Сестрица, ты меня просто спасла!

Проверив содержимое, Ли Фан горячо схватила Чи Цзяоцзяо за руки и засыпала благодарностями: — С сегодняшнего дня ты моя кровная сестрица! Будешь звать меня просто сестрой Фан. Если соберешься в уездный город — по любым делам, будь то еда, одежда или ночлег, — сразу ищи меня, я тебя в обиду не дам!

Чи Цзяоцзяо немного смутилась от того, как ее руки беспрестанно тискали и гладили. Почему все вокруг так и норовят потрогать ее за руки?

Мать-булочка, мать Гу, тетушка Цзиньхуа, а теперь еще и эта сестра Фан — неужели всё из-за того, что ее руки такие пухлые и мягкие на ощупь?

Кажется, только Гу Чжэн шарахался от нее как от чумы, а когда вытягивал из нее энергию через прикосновение к ручке, сам деревенел словно кусок железа.

Она осторожно высвободила ладонь: — Сестрица Ли Фан, вы преувеличиваете, сущий пустяк.

— Сестренка, ты что, во мне сомневаешься? — шутливо нахмурилась Ли Фан, чьи волевые черты лица смотрелись довольно внушительно.

Она ткнула себя большим пальцем в грудь и выложила все карты на стол.

— Твоя сестра работает в закупочном отделе уездного мясокомбината, муж твой — начальник на пищевом комбинате, сводный брат заправляет делами на провинциальном металлургическом заводе, приемная матушка — председатель женсовета, а приемный батенька в революционном комитете занимает неплохой пост. Сама посуди, смогу я тебя защитить или нет?

Семья Ли прочно обосновалась в уезде Наньян, сплошь состоя из кадровых работников и служащих, а если подняться выше — и в провинциальном центре у них были свои люди.

Чи Цзяоцзяо: ...Ничего себе размах.

Версия уездной властной сестрички из высших кругов, которая полюбила меня?

Не раздумывая ни секунды, она тут же перехватила руку Ли Фан и сладко улыбнулась: — Сестрица, сестрица Фан, ты моя родная! Отныне младшая сестра будет полностью под твоей защитой, — произнесла она с приторно-сладким выражением лица.

Еще бы, грех упускать подвернувшегося влиятельного покровителя!

Это льстивое личико до смерти рассмешило Ли Фан, и та по-свойски приобняла ее за плечи: — Пошли! Хватит тебе тащиться в столовую за баландой, сестра сводит тебя в город поесть по-человечески! — И приемную матушку прихватим!

До самого прихода в единственную на весь поселок государственную столовую Линь Синхуа никак не могла прийти в себя: с чего вдруг у нее неожиданно появилась приемная дочь, да еще и из столь влиятельной столичной номенклатурной семьи?

К закату солнце на улице почти не осталось прохожих: все сплошь в сине-серых одеждах с заплатами, спешащие по делам, с бодрым выражением лица, которое, впрочем, не могло скрыть желтизну истощенных тел. Издали толпа казалась серой и запыленной, словно выцветшие старые фотографии.

По обе стороны улицы тянулись низкие одноэтажные дома, на темно-синих кирпичных стенах красовались напечатанные крупным шрифтом красные лозунги. Лишь изредка попадались двухэтажные здания, в число которых входила и эта самая государственная столовая — двухэтажный домик у дороги с вывеской из красного лакированного дерева, от которой издававших ароматы еды за версту тянуло аппетитом.

Внутри царила полупустая атмосфера: несколько разрозненных столиков, а на стене в большом зале слева красовался лозунг «Развивать экономику, гарантировать снабжение», справа — «Запрещается произвольно бить и оскорблять клиентов».

Две женщины средних лет в фартуках сидели за столом у входа и, перемывая кому-то косточки, время от времени заливисто хохотали.

Мимоходом бросив взгляд на вошедшую троицу, они с ног до головы окинули их оценивающими взглядами. Заметив сплошь заштопанную одежду и плетеные сандалии на ногах Чи Цзяоцзяо и Линь Синхуа, те брезгливо скривились, но стоило им перевести взор на белоснежную рубашку из тириля, кожаные босоножки и сумочку Ли Фан, как выражения лиц слегка смягчились.

Чи Цзяоцзяо с первого взгляда приметила столик у окна с хорошим освещением и, придерживая спутниц, скомандовала: — Садимся здесь.

Ли Фан попала в больницу из-за подвернутой лодыжки, но так обрадовалась обретению сестры, что настояла на походе в ресторан. Всю дорогу она проскакала на одной ноге, пока Чи Цзяоцзяо, не выдержав этого зрелища, не взвалила ее себе на спину.

Заметив капли пот на лбу девушки, Ли Фан широко взмахнула рукой: — Товарищ! Срочно три порции тушеной свинины и три миски риса!

Одна из официанток в темно-синей рабочей форме по имени Чен Цуйхуа даже не подняла век: — Тушеная свинина давно кончилась, откуда вам тут три порции возьмутся?

Ли Фан обладала на редкость легким нравом и не стала обращать внимания на хамство: — А какие мясные блюда остались? Я сестру угощаю, надо же мяса поесть.

Глава 38. Извиниться — этого хватит!

— Ишь ты, переборщительные какие! Приперлись в такое время, и то хорошо, что вообще что-то есть. Вон на доске всё написано, глаза разуй, сама посмотреть не можешь?! — Шевелись давай, не телись, тут люди ждут!

Чен Цуйхуа с раздражением постучала по маленькой грифельной доске на стене, а тон ее звучал так, будто она сейчас ткнет пальцем прямо в нос.

Чи Цзяоцзяо нахмурилась: — Это что за манеры?

Они сюда пришли за деньги поесть, а не за собственные кровные выслушивать оскорбления.

Унаследовав память прежней хозяйки тела, она прекрасно знала, что в эту эпоху официанты и повара в государственных забегаловках смотрят на всех свысока. Сидя на государственной «железной миске с рисом», они вели себя надменно, и о клиентах как о богах здесь и слыхом не слыхивали.

Но даже при всей их спеси хамить людям только за пару вопросов было явным перебором.

— Какое есть, жрите что дают! Нищенки деревенские, пристроились к родственничкам на шею паразитировать, еще и роты раскрывают!

Чен Цуйхуа закатила глаза, и речь ее стала еще ядовитее.

По ее мнению, Чи Цзяоцзяо и Линь Синхуа были бедными родственницами Ли Фан, которые осмелились переступить порог госпредприятия исключительно благодаря чужой щедрости. В обычной жизни они подобной еды и в глаза не видели, а цена одного только блюда наверняка заставила бы их коленки дрожать от страха.

— Ладно тебе, поменьше болтай. Управляющий У сейчас наверху, на днях клиенты уже жаловались на тебя. Если продолжишь в том же духе, он тебя как раз уволит, чтобы освободить место для своей племянницы.

Вторая коротко стриженая официантка дернула Чен Цуйхуа за рукав, шепотом призывая поумерить пыл.

Лицо Чен Цуйхуа окаменело, и она недовольно забормотала: — И правда ведь... Притащились на ночь глядя, специально нашим планам мешают разойтись по домам. Будто голодные духи с того света, не могли завтра прийти поесть?

Слух у Чи Цзяоцзяо был отменный, и этот шепоток она уловила во всех подробностях.

Заметив мрачное выражение лица девушки, Линь Синхуа испуганно пролепетала: — Цзяоцзяо, давай не будем с ней спорить, мы ведь и голодными можем уйти.

Еда в государственной столовой стоила баснословных денег, да еще и по карточкам. И хотя платить вызвалась Ли Фан, самой Линь Синхуа было жутко неловко. Вдобавок из-за хамства персонала она не смела и слова пискнуть, мечтая лишь поскорее замять конфликт — мол, стерпим, мы к унижениям привычные.

Чен Цуйхуа же только и ждала, чтобы они ушли, дабы пораньше закончить смену: — Тьфу, поглядите на эту старуху: вся в грязи, пальцы из плетеных лаптей торчат. Кто знает, какой заразой она больна, в нашем заведении таким не место!

Она забыла приглушить голос, и теперь эти слова услышала даже Ли Фан.

Раздраженно почесав затылок, та выругалась про себя на дурно пахнущий рот официантки.

Это был первый обед, которым она угощала сестрицу Цзяоцзяо, и тут такое испорченное настроение! Как теперь ей, сестре Фан, держать марку?

— Сестренка, у этой продавщицы рот будто помоями забит, всю аппетитную атмосферу отбила. Пошли лучше в лавку за консервами и печеньем, чего душа пожелает — я все куплю!

Чен Цуйхуа взвилась фурией, засучила рукава и пошла прямо на них, несмотря на попытки коллеги удержать ее.

— Эй, не думай, что раз нацепила кожаную сумку, так тебе всё позволено! Это ты про кого тут гадости говоришь?!

Она ведь штатный работник госсектора, и какой клиент посмел бы с ней так разговаривать?

Стоило Чен Цуйхуа приблизиться, как Чи Цзяоцзяо с грохотом врезала ладонью по столу, издав оглушительный звук.

— Что, подраться захотелось?

Мрачное пухлое лицо подергивалось от злости, брови сошлись на переносице, выдавая в ней буйную и опасную особу.

В правилах на стене четко говорилось лишь о запрете бить клиентов, но про запрет бить самих официанток там не было ни слова.

Грохот удара заставил сердце Чен Цуйхуа сжаться от испуга. Опомнившись лишь мгновение спустя, она перешла в контратаку: — Чего зыркаешь?! Устроить бунт удумала, я сейчас ополченцев позову!

Прищурившись, Чи Цзяоцзяо медленно двинулась на нее. Вся ее фигура излучала давление целой горы, перед которым простая женщина средних лет устоять не могла. Пятимясь назад и заикаясь, та выдавила: — Т-ты... ты только руки распускать не смей...

Марать руки об такую особу Чи Цзяоцзяо считала ниже своего достоинства. Раз та так кичится своей работой в госучреждении, нужно просто выбить у нее эту «железную миску», чтобы впредь неповадно было нос задирать.

— Мы люди культурные и дебоширить не собираемся. Но раз уж работница столовой пытается незаконно избить посетителя, нам придется обсудить это с вашим управляющим.

С этими словами она резко обошла опешившую женщину и направилась прямиком на второй этаж.

— Эй, товарищ, всё недоразумение... — коротко стриженая официантка запоздала с попыткой преградить путь, но плотная, но на редкость шустрая Чи Цзяоцзяо уже взлетела наверх.

Чен Цуйхуа занервничала, но тут же принялась себя утешать: «Подумаешь, геройка нашлась! Максимум управляющий У объявит выговор, уволить-то он меня не уволит».

Однако уже через десять минут с лестницы донеслись гулкие шаги.

Управляющий У спускался вниз, попутно поправляя редкие волосенки на голове, и вежливо улыбался: — Товарищ Чи, тут доска на лестнице расшаталась, вы аккуратнее под ноги смотрите.

Чи Цзяоцзяо шествовала позади него с беззаботным видом.

— Чен Цуйхуа, немедленно извинись перед посетителями! — строго рявкнул управляющий У, едва ступив на первый этаж.

Совершенно не желая сдаваться, та заупрямилась: — Управляющий У, да они сами...

Он властно взмахнул рукой, прерывая ее: — У меня нет времени слушать твои отговорки! Это далеко не первый твой проступок. Сегодня отработаешь смену, а завтра можешь не приходить — я оформлю перевод. Такие сотрудники только позорят государственное предприятие и больше не подходят для этой должности.

Лицо Чен Цуйхуа исказилось от ужаса. Она не верила собственным ушам.

Она ведь штатный работник! Стоит заступить на пост, и если не совершишь тяжкого преступления, гарантировано место на всю жизнь, да еще и передать по наследству или продать его можно.

Вот почему сотрудники госконтор вроде снабжения или общепита вели себя столь дерзко, задирая нос к небесам. Клиенты, даже доведенные до белого каления, не могли им ничего сделать, вынужденно уступая и унижаясь ради куска хлеба.

Но теперь управляющий У собрался ее перевести, и наверняка куда-нибудь в глушь, на тяжелую работу — перспектива, едва ли лучшая полного увольнения.

Чертыхаясь про себя, Чен Цуйхуа понимала: эта толстая, уродливая и нищая баба какими-то неведомыми путями заставила начальство принять ее сторону.

Однако сейчас было не время качать права, ей нужно было спасать свое теплое местечко.

— Ой, да разве ж молодые девчата нынче не обидчивые? Пошутила я, а они всерьез приняли! Просто у меня язык без костей, зла-то я не желала.

Она виновато заулыбалась троице: — Ладно, моя вина. Прошу прощения, извините, мне что, извинения принести нужно?! Управляющий У, я же извинилась! Давайте замнем это дело, неужели нельзя оставить меня на месте? Сами знаете, я одна детей поднимаю да за стариками смотрю, без работы пропаду.

В этих словах сквозила доля подлинного отчаяния.

Управляющий У внешне выглядел суровым, но в душе был мягкосердечным человеком — иначе он бы никогда не попустичал выходкам Чен Цуйхуа, позволявшей себе садиться клиентам на шею.

— Товарищ Чи, как вы считаете...

Чи Цзяоцзяо даже не взглянула на него, молча покрутив прядь волос у уха.

Управляющий У моментально уловил сигнал и решительно отрезал: — Никаких разговоров! Будешь упорствовать — я позову милицию проверить недостачу крупы и свинины на кухне!

При этих словах кровь отхлынула от лица Чен Цуйхуа, и она замолкла мгновенно, словно курица, которой свернули шею.

Чи Цзяоцзяо холодно усмехнулась: ах вон оно что, обыкновенный государственный паразитизм.

— Управляющий У, раз товарищ Чен Цуйхуа добровольно берет на себя оплату нашего сегодняшнего счета, давайте вычтем его из ее зарплаты. Это станет лучшим доказательством ее искреннего раскаяния. Как вы смотрите на это?

Глава 39. Попользовавшись чужим авторитетом

Управляющий У не имел ничего против и тут же подозвал коротко стриженую официантку: — Прими заказ у товарища Чи и остальных, а расходы запиши на счет вычетов из зарплаты Чен Цуйхуа.

У Чен Цуйхуа сердце обливалось кровью.

Какая досада! Она ведь уже унизилась и принесла извинения, ее мало того что сгоняют с насиженного места, так еще и заставляют расплачиваться за чужой обед?

Но что поделать, если на кухне она потихоньку прихватизировала продукты, а компромат лежал в руках управляющего У? Спорить с ним она не смела: стоило поднять шум, и дело грозило дойти до милиции. Тогда бы ее не просто перевели, а выгнали с волчьим билетом, да еще и в тюрьму упекли.

Слушая длинный список блюд, которые перечисляла Чи Цзяоцзяо, женщина чувствовала себя так, будто ее режут по живому.

Иж разожралась толстая свинья, сколько же это денег и карточек улетит!

Пхлоп-хлоп! — Чен Цуйхуа в отчаянии отходила себя ладонями по щекам.

Знай она заранее, что связывается с такой зубастой особой, ни за что бы не стала задирать нос! Сама же себя высекла.

На стол подали горячие, дымящиеся блюда с ошеломительным ароматом.

Тарелка свинины хойкоу, большая пиала тушеной рыбы кусками, жареные яйца с побегами чеснока, хрустящий картофель с уксусом и суп с соленьями, тофу и фунчозой. Порции свинины и рыбы ломились через край, явно с увеличенной закладкой — богаче, чем на некоторых свадебных банкетах.

Свинина хойкоу была приготовлена с крупным зеленым перцем и ферментированными бобами, которые придавали ей солоноватый аромат, а перец, будучи обжаренным в масле до корочки, оставался хрустящим и не слишком острым. Каждый кусочек мяса чередовал прослойки сала и нежного мяса, поджаренный до формы чашечек-лампадок, от одного вида которых во рту обильно выделялась слюна.

Ли Фан подцепила палочками жирный блестящий кусочек свинины, водрузила его на рис, зачерпнула полные рты и с нарочитой протяжностью произнесла: — Эх, как же вкусна еда, за которую платить не надо! Я под такой рис три миски умять могу!

Тут же трапезничали с аппетитом, а Чен Цуйхуа, слушая эти речи, выглядела так, будто наелась грязи.

Она раз за разом пересчитывала по пальцам, во сколько им обойдется этот пир по деньгам и карточкам, и от каждого нового подсчета ей хотелось плакать.

Ой-ой-ой, трехдневный заработок коту под хвост!

Она зареклась впредь открывать рот на чужих людей, а если уж сплетничать — то только втихую, иначе больно дорого обходится такое удовольствие.

Линь Синхуа, десятки лет жившая в страхе и помыкаемая всеми, впервые в жизни вышла победительницей в конфликте с посторонними.

Ничего не говоря, она уткнулась носом в миску, уплетая еду за обе щеки, а на душе у нее было... невыразимо легко.

Словно застарелая душевная боль наконец прорвала нарыв, дав выход всему накопившемуся яду, и тело наполнилось удивительной легкостью.

— Цзяоцзяо, поешь мяшка, мама тебе весь жир срезала.

Она с материнской нежностью посмотрела на дочь. Ее землистое, иссохшее от болезней лицо благодаря непрерывному лечению энергией стихии дерева и целительным источником слегка порозовело. Хотя болезненная усталость еще давала о себе знать, серой мертвенной пелены на нем больше не было.

Поскольку на кухне для заготовки оставалась лишь полужирная свинина, им и подали свинину хойкоу. Линь Синхуа вовсе не считала свою дочь толстой, но раз уж та решила худеть, мать поддерживала ее во всем, молча выуживая палочками кусочки пожирнее и перекладывая дочке одкие нежирные части.

— Мама, хватит, сестрица Фан тоже хочет поесть, — мягко остановила ее Чи Цзяоцзяо.

Не будь в ее жизни деспотичных родственников со стороны семьи мужа, мама-булочка определенно стала бы безумно балующей матерью.

Линь Синхуа смущенно замерла. Впервые за долгое время удалость поесть досыта мяса без надсмотра со стороны остальных членов семьи, и ей хотелось закормить дочь всем самым лучшим, забыв о всяких приличиях.

Ли Фан заливисто рассмеялась: — Да бросьте вы! Я вот, например, тощее мясо терпеть не могу — сухомятка сплошная. Вы ешьте постное, а я жирненькое люблю, как раз идеально дополним друг друга!

— Но всё же, сестрица, как тебе удалось убедить этого управляющего У встать на твою сторону и помочь наказать ту официантку? Насколько мне известно, в государственных столовых обычно все очень дружны.

Она с любопытством легла на стол и тихо спросила Чи Цзяоцзяо, как именно ей это удалось.

Чи Цзяоцзяо посмотрела по сторонам, убедившись, что никто на них не смотрит, и изобразила на лице напускную загадочность:

— Выгода.

— Пока дело касается личных интересов, трещины пойдут по любому, даже самому сплочённому коллективу.

Тем более что эта государственная столовая лишь казалась дружной на первый взгляд.

В людных местах статус человек создает себе сам.

Чи Цзяоцзяо отыскала управляющего У, не говоря ни слова уселась на стул в его кабинете, налила себе чашку горячего чая, а затем вскользь упомянула всех тех влиятельных партийных родственников приёмных родителей в уездном центре, каких только смогла припомнить. Вдобавок она бросила пару слов о том, что её жених служит комбатом в гарнизоне на острове, и ненароком поведала о своём новообретённом — меньше получаса назад — приёмном отце, занимающем высокий пост в Революционном комитете.

Стоило ей выдать эту смесь правды и лжи, не назвав при этом ни единого конкретного имени, как управляющий У уже покрылся холодным потом.

Хотя Чи Цзяоцзяо была одета небогато, её упитанность не была поддельной. Времена нынче стояли голодные, без денег и власти разве отъешься до круглого шара?

Поэтому управляющий У поверил. Поверил, что Чи Цзяоцзяо — бедная родственница каких-то больших шишек.

Опираясь на чужое авторитетное имя и размахивая воображаемым флагом, Чи Цзяоцзяо слово в слово повторила всё, что до этого наговорила Чэнь Цуйхуа, и жестко заявила: если не последует извинений и наказания, она напишет донос в вышестоящие инстанции и потребует устроить тщательную проверку происхождения сотрудников этой государственной столовой.

Ладно бы они просто спустя рукава относились к работе, но смеяться и отпускать едкие шуточки в адрес широких масс бедняцкого крестьянства — их происхождение точно нечисто! Не затесались ли тут агенты пяти чёрных категорий? Если и вправду удастся что-то раскопать, Чэнь Цуйхуа не уйти от ответственности, а управляющий У получит нахлобучку вместе с ней.

Услышав слово «донос», управляющий У принялся настойчиво наглаживать свои редеющие волосы, отчего его лысина стала ещё заметнее.

Одно дело, когда у тебя есть покровители наверху, и совсем другое — когда их нет. Поданный донос в этих двух случаях даёт совершенно разный результат.

Не говоря уже о последующей проверке социального происхождения — от одной мысли об этом размахе у человека волосы вставали дыбом.

В последнее время обстановка на улице снова накалилась, и кому охота лезть в мутную воду?

Он тут же принял решение встать на сторону Чи Цзяоцзяо.

Конечно, у управляющего У был и свой шкурный интерес: он хотел пристроить в государственную столовую племянницу. Но место одно, а вакансий нет — пока Чэнь Цуйхуа не уйдёт, как туда попадёт племянница?

Подслушав шёпот короткостриженой официантки, Чи Цзяоцзяо сразу всё сообразила. Она сама подбросила управляющему У повод для конфликта, заранее зная, что тот упустит эту возможность.

Выслушав рассказ, Ли Фан подняла на Чи Цзяоцзяо большой палец и со смехом произнесла:

— Сестрица, впредь ни о чём не беспокойся! Имена твоего приёмного отца, приёмной матери и зятя можешь называть направо и налево!

Она достала из сумки блокнот и ручку и зашуршала страницами, набросав адреса и места работы — своё и членов своей семьи. Писая, она приговаривала:

— Как только пообедаем, мне нужно будет спешить в уезд Цюйшуй на переговоры о закупке свиней. Когда в следующий раз соберёшься в уездный город, обязательно загляни ко мне.

Чи Цзяоцзяо неодобрительно нахмурилась:

— У тебя повреждена нога, тебе нужно соблюдать постельный режим. Ходить через силу чревато постоянными осложнениями, ради работы калечить собственный организм не стоит.

Ли Фан была тронута её заботой и не стала скрывать правду о своём положении:

— На самом деле эта закупка свиней — и служебное задание, и проверка на профпригодность.

— Из-за задержки в больнице я потеряла много времени. Ехавшие со мной коллеги не могли ждать меня на месте, к этому часу они наверняка уже добрались до уезда Цюйшуй и начали переговоры со свинофермой. Из-за моего отсутствия в пути о должности заместителя начальника отдела можно забыть, но я всё равно должна как можно скорее добраться до фермы, чтобы мой коллега чего-нибудь не напорол в одиночку.

В её понимании успешное выполнение работы отдела закупок стояло на первом месте, а аттестация и продвижение по службе отходили на второй план.

Перед отъездом она получила известие, что в каком-то уезде зафиксировано несколько случаев заболевания свиней. И хотя до места их нынешнего назначения — уезда Цюйшуй — было очень далеко, на душе у неё всё равно скребли кошки: партия свиней большая, заводу нужна срочно, нельзя допустить никаких сбоев.

Конкурировавший с ней за эту должность коллега-мужчина отличался соревновательным духом и изрядной долей самоуверенности, поэтому она опасалась, что ради кресла замначальника он проявит халатность при ветеринарном осмотре. Вот почему ей так срочно требовалось туда поспеть, чтобы всё проконтролировать.

Растяжение

— Эх, какое там растяжение — даже если бы нога была сломана, я бы всё равно приползла в уезд Цюйшуй на четвереньках, — полушутя-полусерьёзно произнесла Ли Фан.

Было очевидно, что это женщина с невероятно сильным стремлением к карьере и развитым чувством ответственности. Чи Цзяоцзяо не стала больше ничего возражать, а просто опустила руку в свою наплечную суму из грубой ткани и достала оттуда набор игл для акупунктуры из Пространства Древесного Духа.

— Сестрица Фан, если доверяешь мне, позволь поставить тебе пару иголок. Это снимет боль процентов на семьдесят.

— Сестрица, ты ещё и в медицине разбираешься?

Ли Фан посмотрела на неё сияющими глазами, словно пытаясь спросить: есть ли вообще что-то, чего ты не умеешь?

— В драке способна поймать вора, в словесном споре — поставить на место управляющего столовой, да еще и владеешь иглоукалыванием, которому учатся только старые врачи китайской медицины! Какая же я счастливица, что обрела такую сестру — я же просто сокровища нашла!

— До искусеных мастеров мне далеко, просто какое-то время училась у врача в аптеке, кое-как могу лечить простуду, жар и ушибы.

Чи Цзяоцзяо скромно улыбнулась, заодно объяснив под этим предлогом, откуда у неё медицинские навыки.

Неожиданное известие о том, что дочь умеет лечить, сильно удивило Линь Синхуа.

Раньше, когда они обе ходили избитые и в синяках, почему-то никто не слышал, чтобы она упоминала о врачевании?

— Цзяоцзяо, откуда эти серебряные иглы? В нашем доме отродясь такого не было.

Чи Цзяоцзяо чиркнула спичкой, нагревая иглы, и невозмутимо ответила:

— Вчера купила в городе. Вообще-то хотела раздобыть иглы ещё тогда, когда поранилась, чтобы были на всякий случай, да только денег в кармане не водилось, а на полевых работах вырваться в город не получалось.

Эти простые слова почему-то задели Линь Синхуа за живое. Она поджала губы и опустила голову, умолкнув.

Ли Фан заметила неладное и вопросительно взглянула на Чи Цзяоцзяо.

— Да так, тяжелые воспоминания, не стоят внимания. Лучше займемся иглоукалыванием.

Чи Цзяоцзяо велела ей закатить штанину и, воздействуя на такие акупунктурные точки, как Куньлунь, Чжаохай, Шэньмай и Цюсюй, приступила к местной процедуре.

Иглоукалывание в эти точки само по себе помогало снять отёк и боль при растяжении, а в сочетании с энергией стихии дерева давало эффект, превосходящий все ожидания вдвое.

Вскоре иглы были извлечены. Ли Фан с изумлением пошевелила ногой, а затем осмелилась встать и сделать несколько шагов.

— Просто чудо какое-то! Совсем не болит, словно никакого растяжения и не было!

Она крепко обняла Чи Цзяоцзяо:

— Сестрица, ты просто моя спасительница!

Но дела не ждали: как ни жаль было Ли Фан расставаться с новой знакомой, ей пришлось оставить записку и спешно отправляться в путь — в уезд Цюйшуй.

Выйдя из государственной столовой, Чи Цзяоцзяо вспомнила про ту записку. Она достала её и всмотрелась: на третьей строчке аккуратным почерком было выведено:

Ян Вэй, начальник отдела кадров пищевого комбината.

Сердце Чи Цзяоцзяо пропустило удар:

— Начальник пищевого комбината?

В воспоминаниях прежней хозяйки тела замужество Чи Ланьсян через роль любовницы за начальника пищевого комбината было записано чётко.

На пищевом комбинате столько отделов и начальников, неужели это простое совпадение?

Вернувшись в больницу, мать и дочь каким-то образом петляя забрели в корпус традиционной китайской медицины.

Воздух здесь был густым от запаха лекарственных трав, а их горький аромат заставлял людей морщить нос.

— Куда это мы зашли? Как отсюда выбраться?

— Давай спросим у кого-нибудь?

Чи Цзяоцзяо огляделась и заметила на площадке перед корпусом, где сушилось множество лекарственных трав, двух человек. Она торопливо подбежала к ним, но не успела раскрыть рот, как услышала их разговор.

— Всего два юаня, это же сущие гроши! Я ведь столько времени горбатился в горах, чтобы отыскать эти травы. Доктор, взгляните сами, они же совсем свежие!

Мужчина среднего возраста в поношенной рубашке указывал на горку зелёной травы на весах и с унылым выражением лица пытался выбить цену повыше.

Напротив него стоял доктор средних лет в белом халате. Выслушав крестьянина, тот с некоторым раздражением произвел:

— Не то чтобы я чинил тебе препятствия или не хотел платить больше, но в твоих сборах едва ли треть составляют лекарственные растения, остальное — бесполезный сорняк.

— Да как такое может быть…

Мужчина средних лет попытался было спорить, но врач оборвал его на полуслове:

— Если продолжишь устраивать базар и отвлекать меня от работы, я больше вообще перестану у тебя покупать травы.

Услышав это, мужчина мгновенно притих. Он подхватил с земли свою плетеную корзину и с явной неохотой взял выписанную доктором квитанцию, чтобы пойти в кассу за деньгами.

Только когда посетитель ушел, врач заметил стоявших неподалеку Чи Цзяоцзяо с матерью и поинтересовался:

— Вы по какому-то делу?

— Мы хотели спросить, как…

Остаток фразы Линь Синхуа перехватила Чи Цзяоцзяо:

— Доктор, скажите, вы здесь принимаете лекарственные травы?

— Да, — врач поморщился, не понимая, зачем эта толстуха задает такие вопросы.

— Тогда в будущем я смогу приносить сюда травы и менять их на деньги?

Лица Чи Цзяоцзяо просветлели. Сердце ее забилось с бешеной силой — перед ней словно распахнулась дверь, ведущая к несметному богатству, и для этого требовался лишь один ключ: кивок доктора.

Но врач вдруг усмехнулся, сдержанно окинул их оценивающим взглядом, а затем покачал головой и доброжелательно посоветовал:

— Эти деньги не так-то просто заработать. Может случиться так, что вы целый месяц пролазаете по горам и не выручите ни единой фэнь, потому что мы не покупаем бесполезные сорняки.

С этими словами он махнул рукой:

— Возвращайтесь-ка домой, не тратьте время друг друга, у меня и без того дел по горло.

По их одежде он сразу понял, что они из деревни. Доктор вовсе не презирал сельских жителей, просто в нынешние времена большинство людей даже грамоте толком не знали, откуда им разбираться в лекарственных травах?

В лучшем случае какие-нибудь престарелые деревенские старики, обладающие жизненным опытом, знали пару самых распространенных растений и собирали их на продажу.

— Цзяоцзяо, зачем ты об этом спрашиваешь? — Линь Синхуа легонько потянула дочь за рукав.

— Кто сказал, что я в них не разбираюсь?

Врач как раз укладывал принесенные предыдущим мужиком травы в бамбуковый коробок. Услышав это, он заинтересовался, приподнял бровь и с усмешкой спросил:

— Ты хочешь сказать, что знаешь толк в травах?

— Да, знаю, — уверенно кивнула Чи Цзяоцзяо. Затем она указала на травы в руках доктора и спокойно произнесла: — Это называется языком быка, или подорожник. На вкус он сладкий и холодный, обладает способностью выводить жидкость, очищать от жара, улучшать зрение и устранять мокроту.

Услышав это, доктор сбросил с лица беспечную улыбку, его выражение стало серьезным.

Может, очень даже может, чуть не вытряхнув из неё душу

— Товарищ, а ну-ка взгляни вот на это, что за трава?

Глава медицинского отделения смягчил тон и взял в руки другое растение.

Чи Цзяоцзяо лишь бегло взглянула на него:

— Трава «распрямляющие жилы». Снимает ветер и сырость, расслабляет сухожилия и активизирует коллатерали, применяется при ломоте в суставах и тугоподвижности конечностей.

После того как она безошибочно определила еще три-четыре вида растений, скептицизм на лице врача сменился широкой улыбкой.

— Товарищ, я — врач китайской медицины Ду Сун, также отвечаю за заготовку лекарственных трав в больнице.

— Здравствуйте, доктор Ду, меня зовут Чи Цзяоцзяо.

Девушка представилась без малейшего смущения, уголки ее губ слегка приподнялись.

Она уже видела, как медленно распахиваются ворота к богатству, и нескончаемый поток красных банкнот манил ее к себе.

Деревня Таоюань примыкала к Большим Зеленым Горам, где ресурсов лекарственного сырья было в избытке. А если добавить почву из Пространства Древесного Духа, она уж точно не останется без трав — проблемой была лишь их реализация.

Такие ценные вещи, как дикий женьшень, конечно, выгоднее сбывать на черном рынке за большие деньги, но прочие травы там толком не продашь. Лучшего способа, чем сдача государственным заготовителям, было не придумать.

И действительно, в следующую секунду Ду Сун подтвердил:

— С понедельника по пятницу я принимаю травы здесь. Вон там на стене висит прейскурант, все собранные вами травы можете приносить сюда на продажу.

Узнав, что Чи Цзяоцзяо училась у врача из уездной аптеки и самостоятельно изучила немало книг по традиционной китайской медицине, он и вовсе проникся к ней симпатией и принялся нахваливать её матери:

— Мамаша, какая же у вас счастливая судьба! Такая хорошая дочь: молодая, знает столько трав, память отличная — прирожденный врач! В будущем обязательно добьется больших успехов.

Кому не приятно слушать похвалу в адрес собственного ребенка? Линь Синхуа не отличалась красноречием, поэтому могла лишь непрерывно кивать и благодарить, а напоследок набралась смелости и попросила:

— Доктор Ду, моя дочь очень работящая, вы уж покупайте у нее побольше трав.

Даже будучи простоватой, она прекрасно поняла стремление Чи Цзяоцзяо зарабатывать сбором трав. Раз уж пасынок семьи Гу остался калекой и не может работать в поле, после замужества дочери придется несладко, так что лишняя копейка от продажи трав в хозяйстве не помешает.

По дороге обратно в палату Линь Синхуа вдруг предложила:

— Цзяоцзяо, у меня уже совсем не болит, давай сегодня выпишемся и поедем домой?

Она испуганно огляделась по сторонам и, убедившись, что их никто не подслушивает, понизила голос до конспиративного шепота:

— Вернемся пораньше, я буду ходить в горы и собирать для тебя травы. А ты станешь потихоньку носить их сюда на продажу. Только выручку... выручку не отдавай своей бабке, припрячь для себя.

Чи Цзяоцзяо удивленно приподняла брови, в её глазах заплясали лукавые искорки:

— Надо же, историческое событие! Вы решились спрятать заначку от бабули?

Похоже, матушку-пампушку стоило почаще выводить в свет, давать ей больше видеть и слышать — глядишь, и бунтарский дух проснётся.

— Твоя девочка, что ты такое говоришь! — Линь Синхуа легонько шлёпнула её по руке, а на её лице снова залегли тучи. — Ты ведь скоро замуж выходишь, у меня за душой ни гроша, а с семьей вы поругались — на приличное приданое рассчитывать нечего. Если не попытаться скопить хоть немного денег, как ты жить-то будешь?

Чи Цзяоцзяо хмыкнула:

— Поругались мы или нет, разницы никакой. Они зарились на мой выкуп за невесту, а теперь надеются дать мне приданое? Разве что во сне!

Её губы тронула слегка зловещая улыбка, от которой у любого мороз по коже бы пошёл.

Конечно, во сне — кто же ещё будет мечтать, как не семейка Чи? Ведь теперь они и впрямь голы как соколы, в их доме хоть шаром покати.

Дом обокрали до нитки, оставив старикам одни трусы, и у них не осталось ни единой монетки!

При одной этой мысли Чи Цзяоцзяо испытывала невероятное облегчение.

— Мам, давай побудем в больнице еще одну ночь, а завтра прибудет трактор из поселка, и мы вместе вернемся на нем.

Как раз будет повод полюбоваться плодами её трёхчасового труда.

К тому же приближался день второго сеанса иглоукалывания для Гу Чжэна — источник этого красивого и щедрого энергетического потока ей требовалось беречь.

Линь Синхуа была готова немедленно собрать вещи и уйти, лишь бы не платить за лишнюю ночь, но переспорить Чи Цзяоцзяо ей было не по силам.

— Дочурка, деньги, что дал тебе Гу Чжэн, трать экономнее. Когда поженитесь, сразу появятся дети, а уж тогда трат станет не счесть.

При слове «дети» рука Чи Цзяоцзяо невольно опустилась на живот. Там уже ютились двое малышей — мальчик и девочка.

Дети — это настоящие пожиратели золота, а с двойней на руках тех грошей, что они «конфисковали» у семьи Чи, явно надолго не хватит. Придется ей поднапрячься и заработать побольше денег, чтобы обеспечить малышам сытую и комфортную жизнь.

В этот момент до её слуха донёсся тихий вздох:

— А этот Гу Чжэн... он вообще... сможет иметь детей?

— Сможет, еще как сможет, — машинально ответила Чи Цзяоцзяо.

Чуть душу ей не вытряхнул — если он не может, то на белом свете вообще нет способных на это мужчин.

Линь Синхуа посмотрела на неё с невысказанным вопросом в глазах.

Даже для такой бывалой девушки, как Чи Цзяоцзяо, оказаться под столь пристальным вниманием старшего поколения было сродни испытанию — её лицо мгновенно запылало. Она поспешила исправить оплошность:

— Я имею в виду... я осмотрела его рану, она не влияет на репродуктивную функцию.

Чем дальше она говорила, тем более двусмысленно это звучало.

— Кхе-кхе, ладно, время позднее, давай отдыхать.

Линь Синхуа с глуповатым видом кивнула и легла на больничную койку, снедаемая тяжелыми думами.

Дочь недавно обмолвилась, что у них с парнем из семьи Гу уже всё было.

Матери хотелось спросить, не больно ли было девочке, не бил ли её Гу Чжэн во время этого дела, но язык не поворачивался задать такой вопрос. Оставалось лишь молча молиться, чтобы будущий зять не распускал руки, как остальные деревенские мужики.

На следующий день мать и дочь собрали вещи и вышли к дороге поджидать трактор. Воспользовавшись моментом, Чи Цзяоцзяо под предлогом сбегала в магазин снабжения, не взяв с собой Линь Синхуа.

Поселковый магазин был небольшим — кирпичное здание под черепичной крышей о трех пролетах с входом посередине.

Вдоль стен внутри стоял ряд простых деревянных стеллажей, а перед ними — несколько старых остекленных витрин-прилавков. В них теснились товары первой необходимости: спички, мыло, эмалированные кружки, резинки для волос, иголки с нитками и прочее.

Соль хранилась в углублении бетонного желоба — не фабричная мелкая в пакетах, привычная для будущих времен, а весовая крупного помола. Продавщица отсыпала нужное количество, заворачивала в грубую бумагу из соломы, а покупатели уносили её, чтобы дома ссыпать в солонку.

У западного торца стеллажей стояло несколько глиняных кувшинов для вина и два больших чана. На стене рядом висели ковшик и воронка: в чанах хранились соевый уксус и соус. Соевый соус стоил десять фэней за цзинь, уксус — восемь, и за ними нужно было приходить со своей тарой.

Чи Цзяоцзяо проявила широту души: она взяла по цзинь молочных ирисок и фруктовых леденцов, а также по две цзинь праздничной выпечки четырех видов — заварных пирожных, сахарных палочек цзянмитяо, печенья таосу и хрустящих слоек таопяньго. Всё это обошлось ей в двенадцать юаней тридцать фэней, плюс две цзинь талонов на сахар и восемь талонов на выпечку.

Расплачиваться чужими деньгами и талонами было совсем не жалко.

До родов ей требовалось удерживать вес в пределах нормы, поэтому даже с поддержкой целебного источника она не собиралась злоупотреблять чревоугодием. Эти конфеты и сладости предназначались во-первых, как пропитание для Линь Синхуа, а во-вторых, часть из них придется пустить на отдачу долгов.

Прежняя хозяйка тела за свою жизнь успела задирать едва ли не всех детей деревни Таоюань, задолжав им горы сладостей.

Когда дело дошло до нижнего белья, продавщица покачала головой: подходящего для неё размера не нашлось. Особенно в верхней части — те два шарообразных холма, стремящихся к гигантским размерам, обычная майка удержать была не в силах.

Чи Цзяоцзяо сначала купила два комплекта для Линь Синхуа, а себе взяла несколько аршинов самой мягкой тонкой хлопчатобумажной ткани, чтобы сшить всё самой. Нельзя же оставлять их болтаться на волю ветру, доводя окружающих до сердечного приступа.

Аптека в самом внешнем слое Пространства Древесного Духа уже функционировала, причем пользование водой и электричеством там не ограничивалось ничем, так что её можно было использовать как полноценную жилую комнату. Поэтому она также прикупила зубную пасту, щетки, мыло, шампунь и туалетную бумагу.

Если бы не вытягивающиеся от изумления лица продавщицы и других покупателей, она бы скупила еще больше.

У людей, прошедших через апокалипсис, в крови было стремление делать запасы: чем больше наберешь, тем выше чувство безопасности.

К тому же цены в те времена поражали воображение — один юань ценился как тридцать-сорок. Приобретя горы добра, она лишь слегка поскребла по сусекам своего тайного капитала.

Поняв, что её поведение привлекает слишком много внимания, Чи Цзяоцзяо вовремя остановилась. Нагруженная узлами и свертками, она забрела в тихий безлюдный переулок, где переправила большую часть поклажи в Пространство, оставив снаружи лишь то, что должно было достаться Линь Синхуа.

На выходе из переулка она столкнулась с двумя мелкими хулиганами, которые сели ей на хвост.

— Жирная свинья, куда дела всё, что только что купила? А ну выкладывай!

Чи Цзяоцзяо с ног до головы окинула их взглядом: лица румяные, на одежде почти нет заплаток — видать, неплохо промышляют.

Вполне упитанные баранчики, с которых можно состричь шерсть.

— Вы чего удумали? Я ничего вам не скажу!

Чи Цзяоцзяо изобразила испуг и стала пятиться обратно в безлюдный тупик.

Хулиганы, ни о чем не подозревая, с наглыми ухмылками двинулись за ней.

А затем...

— Ай! Жирная ты корова, да как ты смеешь бить отца... А-а-а! Сестрица, сестрица, братец был неправ, только не по лицу!

— Угу-у-у... Спасите... Грабеж средь бела дня... Мгм!

Через мгновение в переулке снова воцарилась тишина. Чи Цзяоцзяо отряхнула пухлые ручки и вышла на улицу. Её тайный фонд пополнился ещё на пятьдесят с лишним юаней.

Эх, разбой и грабеж — самый быстрый способ разбогатеть, как же сильно ей хотелось вернуться к старому ремеслу!

Она уперлась роком, будто это моя сестра Цзяоцзяо украла, требует с нее компенсацию, да еще и скандал устроила перед моим отцом и директором Чжоу, грозится вызвать ополченцев, чтобы прямо в коммуне забрали людей! Что? Не может быть! Вэйминь, ты ведь сам привез нас в коммуну, ты же знаешь, Цзяоцзяо все это время была со мной в больнице, ее вообще дома не было, с чего это ее бабка вздумала обвинять ребенка в краже? Линь Синхуа так испугалась, что чуть не потеряла сознание, ее лицо побелело как полотно. Ей было все равно, какая у нее репутация, но дочь вот-вот должна выйти замуж, неужели старуха хочет довести их до смерти? Линь Вэйминь боялся, что от его слов женщине станет хуже, и поспешно успокоил ее: Тетя, вы сначала не переживайте, мой отец и директор Чжоу не дураки, разве они позволят старухе просто так вешать на людей всех собак? В тот самый день, когда все случилось, стоило семье Чи проснуться, как у них поднялся такой переполох, а крики стояли хуже, чем когда режут свиней, так что сбежалась вся деревня. Они сначала подумали, что произошло какое-то смертельное несчастье, выбили калитку и ворвались во двор, а оказалось, что все члены семьи Чи были голышом, на них остались только трусы, женщины прятались в комнатах и рыдали, а у мужиков на трусах было прорезано столько дыр, что они почти превратились в ползунки. И неведомо, какую жуткую обиду затаил этот воришка — нет, этот великий разбойник — на семью Чи, но поступил он крайне подло. Кража у семьи Чи была делом серьезным, ополченцы не смогли найти никаких следов вора, у специального уполномоченного из общественной безопасности тоже не было продвижений, в конце концов директор Чжоу доложил об этом в уездное бюро общественной безопасности, и как раз сегодня оттуда прибыли люди для расследования. Старуха же — сущая дура, только из-за того, что у Чи Цзяоцзяо раньше было темное прошлое мелкой воровки, решила свалить всю вину на нее. И ведь даже не подумала: из нескольких комнат вынесли все подчистую, оставив только голые кровати и стены, даже будь у Чи Цзяоцзяо три головы и шесть рук, ей ни за что не утащить столько добра. Линь Вэйминь, хоть и был молодым, оказался парнем надежным и выложил матери с дочкой все, что происходило в деревне за эти два дня. Чи Цзяоцзяо напустила на себя озабоченный вид, а в душе хохотала во весь голос. Трех голов и шести рук у нее не было, зато было Пространство. На этот раз семье Чи суждено глотать горькую пилюлю — скрепя зубы, проглатывать не жуя, пока эта горечь не сведет их с ума! А особенно старуху Чи: даже не имея доказательств, она попыталась потопить собственную внучку, так что лишиться гробовых денег ей было поделом. Услышав, что подозрения с дочки сняты, Линь Синхуа тяжело вздохнула с облегчением, но тут же погрузилась в еще большую тревогу. Этот вор просто нелюдь, все подчистую украл, как теперь жить большой семье из дюжины ртов? Чи Цзяоцзяо, которую только что назвали нелюдем:…… Мам, неважно, есть вор или нет, на нашу с тобой похлебку из диких трав это никак не повлияет. Уголки губ Линь Синхуа поползли вниз, из глаз градом посыпались слезы. Мне так жалко тот отрез ткани, что прислал твой дядя! Материя была просто чудесная, я завернула ее в старую одежду и спрятала на дне шкафа под досками, твоя бабка с третьей теткой несколько раз всё переворачивали, но так и не нашли, она вообще-то предназначалась для твоей свадьбы, а теперь все досталось этому вору! Она горько заплакала, всхлипывая. Чи Цзяоцзяо: Тьфу ты, а она-то всё гадала, откуда во второй семье взялась совершенно новая красная ткань без единой заплатки, оказывается, мама ее тайком прятала. К счастью, повадками она пошла в разбойников, не то упустила бы материно приданое. Она легко похлопала Линь Синхуа по спине, утешая: Ничего страшного, подумаешь, кусок ткани! Исчезнет — еще купим, у меня на руках еще осталось много денег. Линь Синхуа утерла слёзы, собираясь что-то сказать, но замялась. Цзяоцзяо, теперь дома совсем ничего не осталось, только у тебя есть деньги, может быть, ты сможешь...