Чи Лаода всё понял и поспешно поддакнул жене:
— Товарищи милиционеры, вы правда всё не так поняли. У моего второго брата просто характер взрывной, а Цзяоцзяо — его родная дочка, с чего бы ему её убивать? Он так, для виду, попугать хотел.
— Точно-точно, товарищи милиционеры, в деревнях все так живут: на страхе кнута держится почтение к родителям. Видите след от мотыги на земле? Он же далеко от того места, где Цзяоцзяо стояла, до неё и не долетело бы вовсе, — с улыбкой добавила Чжао Цзюань.
Все члены семьи Чи были одеты в чужие, не по размеру большие и рваные одежды, одолженные у односельчан. Каждый из них вышел наперебой выгораживать Чи Эрчжуана, словно и впрямь не было только что попытки отца расправиться с дочерью.
И лишь сам Чи Эрчжуан отлично помнил, что в тот миг он действительно хотел убить Чи Цзяоцзяо.
Доктор Ху из медпункта сказал, что его недуг уже не вылечить, и он, стиснув зубы от боли, поплёлся к вдове Лю. Но как бы он ни старался, какие бы штучки вдова Лю ни пускала в ход, у него не было никакой реакции.
Из-за тех двух пинков паршивой девчонки у него во веки вечные больше не родится сын!
Знал бы он восемнадцать лет назад, когда она только появилась на свет, собственными руками задушил бы это отродье!
Милиционеры сопоставили место, куда упала мотыга, с тем пятачком, где стояла Чи Цзяоцзяо, велели кому-то повторить удар для проверки и убедились: мотыга никак не могла угодить в девушку наотмашь со стопроцентной вероятностью.
И почему так? Да потому что мотыга находилась в человеческих руках, её можно было в любой момент сдержать или увести в сторону.
К тому же Чи Цзяоцзяо и вправду не пострадала, а значит, состав преступления отсутствовал — обвинение предъявить не получится.
Выслушав это, Чжоу Сюнь упкорил руки в боки и возмутился:
— Да это старый Гу из последних сил бросился и оттащил её, иначе быть бы особо тяжкому убийству!
— В таких ситуациях вашей коммуне остаётся только провести критику и воспитательную беседу, — милиционеры тоже чувствовали себя неловко. Чиновникам порой трудно разобраться даже в семейных делах, а уж бытовые неурядицы без реального ущерба и вовсе почти не поддавались юридической оценке.
Чжоу Сюнь гневно ткнул пальцем в Чи Эрчжуана:
— На родную дочку рука поднялась! Ты вообще человек? В прежние времена я бы тебя из нагана прикончил на месте!
Чи Эрчжуан вздрогнул. Только теперь до него начал доходить страх, однако он всё ещё упрямо и злобно бормотал под нос:
— Лезут тут всякие не в своё дело. Моя девка, не то что побить — жизнь забрать вольна, какое кому дело...
Ледяной взгляд Гу Чжэна полоснул по Чи Эрчжуану.
Он ведь прекрасно понимал: оттаскивая Чи Цзяоцзяо, он лишает себя возможности засудить Чи Эрчжуана по всей строгости. Но что же получалось — позволить девушке пострадать ради того, чтобы потом упрятать мерзавца за решётку?
На такое он пойти не мог.
— Старый Чжоу, раз уж товарищи милиционеры вынесли решение, забирай его в учебный класс. Проведите с ним хорошую воспитательную беседу, а как искренне раскается — тогда и отпустите.
Услышав это, Чжоу Сюнь тут же махнул рукой, приказав скрутить Чи Эрчжуана.
— Гу Чжэн, я ведь тебе тесть! Не боишься, что люди станут за спиной пальцем тыкать за такое обращение?
— Ты сам на собственную дочь с кулаками бросался и смерти ей желал — и то не боялся. Чего же мне бояться?
Встретившись с его мрачным и холодным взглядом, Чи Эрчжуан сбавил тон и взмолился о пощаде:
— Я понял свою ошибку, больше никогда не стану пугать ребёнка мотыгой! Честно, клянусь! Не ведите меня в учебный класс!
Сердце пропустило удар
В те времена «учебный класс» звучал мягко, но на деле означал каторжный труд на исходе сил, откуда невозможно было выбраться раньше чем через десять-пятнадцать дней.
Как ни умолял Чи Эрчжуан, люди из коммуны всё равно увезли его.
Расследование кражи зашло в тупик после обнаружения тех двух следов ног, и лишь когда милиционеры приняли версию Гу Чжэна, вопли и жалобы Чи Лаода и Чи Лаосань наконец утихли.
— Посмотреть на этих бражников — трусы трусами, не похожи они на тех, кто способен обстряпать такое дело.
— Вынесли всё подчистую, одежду содрали, и при этом в доме с десяток душ — и ни одна душа ничего не услышала! Ловко же сработал этот воришка!
— Всё ещё зовёшь его воришкой? Появляется ниоткуда, исчезает без следа, а единственный оставленный след оставил лишь для того, чтобы запутать нас. Я в уголовном розыске больше десятка лет, но такой наглости отродясь не видел!
— Может, банда с вокзала докатилась до деревни Таоюань? Слыхали, там орудует некто, кого называют первым вором среди воров. Они тянут свои щупальца с севера на юг, областное управление с ног сбилось, совсем измаялись, недавно даже ордер на розыск выписали: за информацию о наводке — десять юаней награды, за поимку преступника — целая сотня!
Дело зашло в тупик, и несколько милиционеров толпились во дворе, продолжая обсуждение.
Кто-то из сельчан услышал обрывки разговора и вклинился в разговор. То была местная бабка, которая с загадочным видом ткнула пальцем в небо:
— Коли это и вправду воровской царь, с чего бы ему грабить только семью Чи? Верно, сотворили слишком много подлостей, вот небеса их и покарали!
— Бабушка, нынче на дворе новое общество, феодальные предрассудки нам ни к чему.
Старуха хлопнула себя по рту:
— Ой, гляньте-ка на меня, забыла, что про такое говорить нельзя! То-то я гляжу... это, должно быть, чёрный медведь с задней горы снова спустился людям пакостить.
Милиционеры беспомощно покачали головами и посоветовали:
— Расходитесь по своим делам, уважаемые. Вор вполне может всё ещё крутиться где-то поблизости, так что в ближайшее время запирайте двери и окна накрепко, берегитесь краж. Заметите кого подозрительного — немедленно докладывайте нам. Мы же со своей стороны усилим поиски, чтобы поймать злоумышленника как можно скорее.
Услышав, что вор ещё может находиться в селе, крестьяне вмиг разбежались кто куда: кто прятать деньги, кто — яйца.
Чи Цзяоцзяо потёрла нос. Сельчане ей зла не делали, так что пакостить им она, разумеется, не собиралась.
И всё же, чего греха таить, от этой игры в прятки, где противник на свету, а она в тени, веяло странным, щекотным удовольствием.
Заметив, что милиция собирается сворачивать работу, она подтянула к себе Линь Синхуа и шагнула вперед:
— Товарищи, у меня заявление о преступлении!
— Помимо кражи, пожалуйста, зарегистрируйте ещё одно дело — о намеренном причинении вреда здоровью со стороны Чи Эрчжуана.
Сама по себе Чи Цзяоцзяо предпочитала куда более быстрые и эффективные методы — око за око, кулак за кулак, — но раз уж милиционеры сами пожаловали сюда, пусть это послужит выполнением их служебного плана.
Поймав на себе лютый взгляд Старухи Чи, Линь Синхуа пересилила страх и пробормотала:
— Цзяоцзяо, давай оставим это... Мы с твоим отцом столько лет бранились и мирились, а всё ж таки он твой отец. Поднимать шум в милиции — к чему это? Люди станут говорить, что ты невестка неблагодарная. Я верю, в учебном классе твой отец исправится. Ты... ты прости его, а?
Как и ожидалось, стоило этой мягкотелой матери вернуться в дом Чи, как её кости снова превратились в бесформенное тесто.
Чи Цзяоцзяо уже привыкла к этому. С каменным лицом пропустив слова мимо ушей, она сама протянула руку и сорвала повязку с головы женщины, обнажив страшную рваную рану.
— Товарищи милиционеры, взгляните: подобных увечий на теле моей матери не счесть.
Мой отец неисправим. Десятилетиями он избивал мою матушку — это чистой воды умышленное причинение вреда, а не какие-то бытовые семейные разборки с драками.
По её мнению, само слово домашнее насилие лишь оправдывало и легитимизировало те побои, что мужья обрушивали на жён. В её прежнем мире доходило до того, что мужья ломали жёнам кости, а те всё равно не могли развестись — до чего же это было дико и омерзительно!
Получив подтверждения от старого деревенского старосты и Чжоу Сюня, а также ознакомившись с медицинской справкой из больницы, милиционеры помрачнели.
Выходит, этот Чи Эрчжуан — заядлый домашний тиран, бьющий и жену, и дочку. И как только земля носит таких ничтожеств!
Они достали протоколы, чтобы зафиксировать показания и официально открыть дело, а заодно обратились к Линь Синхуа:
— Мамаша, ваша дочь права. Подобное рукоприкладство давно перешло грань обычных побоев и тянет на статью об умышленном причинении вреда. Если этот Чи Эрчжуан вернётся из учебного класса и снова поднимет на вас руку, непременно заявляйте в милицию. Тогда мы получим полное право без лишних слов упрятать его за решётку.
— Мой муж... он, должно быть, больше не станет распускать руки.
Хотя Линь Синхуа и произнесла это вслух, в её опущенных долу глазах промелькнула искра.
Если Чи Эрчжуана упекут за тюремную решётку, разве у него останется возможность сболтнуть лишнее о событиях прошлых лет?
Она виновата перед Эрчжуаном, виновата перед всей семьей Чи, все эти годы женщина изо всех сил старалась искупить свою вину, однако сегодня Эрчжуан вознамерился сжить со свету её Цзяоцзяо.
Цзяоцзяо — её единственный ребёнок, так почему же они не могли относиться к девочке хоть немого добрее...
В этот миг первобытный материнский инстинкт защиты ребёнка вспыхнул в сердце Линь Синхуа с невиданной силой, полностью заглушив всю её прежнюю вину перед кланом Чи.
Когда представители коммуны и милиции удалились, Старуха Чи больше не смогла сдерживаться. Ткнув пальцем в Чи Цзяоцзяо, она принялась проклинать её на чём свет стоит:
— Мало того что из-за тебя в дом влезли воры, так ты ещё и сына моего в милицию утащила! Что за проклятье на нашу голову, до чего же несчастливая девка!
Гу Чжэн нахмурился и холодно бросил:
— Старуха, клевета и оскорбления — это тоже преступление. Милиционеры еще не ушли далеко, мне вернуть их сюда?
К тому же дядю Эрчжуана забрал председатель Чжоу по моей просьбе, к Чи Цзяоцзяо это отношения не имеет. Если у вас есть претензии — высказывайте их мне.
Его слова прозвучали весомо и твёрдо, а в сочетании с низким, бархатистым голосом в них появилась какая-то смутно уловимая, чисто мужская притягательность. Это звучало чертовски чувственно и заставило сердце Чи Цзяоцзяо пропустить удар.
Она подняла взгляд на высокую фигуру впереди — он опирался на трость, но спина по-прежнему оставалась прямой. В этот момент девушке почему-то подумалось, что иметь такого красивого и готового заступиться за неё жениха — совсем неплохо.
Вот был бы он еще чуть-чуть попроще...
Обладая Пространством Древесного Духа, ей приходилось бы проявлять особую осторожность рядом со слишком проницательными людьми, а она этого не любила — утомляло.
Старуха Чи подавилась словами от отповеди Гу Чжэна.
Будучи по природе из тех, кто гнётся перед сильными и топчет слабых, она, конечно, не посмела бы открыто затеять с ним ссору, но в душе злобно выругалась:
Поганый калека! Если бы не поддержка председателя коммуны, кто бы его боялся?
Поджав губы, она приказала Чи Цзяоцзяо:
— В доме теперь шаром покати, выкладывай свадебные деньги на пропитание, иначе все мы здесь подохнем с голоду.
Старуха прекрасно знала: Чи Цзяоцзяо не смогла бы в одиночку обчистить собственный дом, но раз вора поймать не удалось, кто-то должен был ответить за убытки.
Они уже обыскивали комнату второй ветви и не нашли там ни гроша, а значит, выкуп был припрятан при самой девушке, и сейчас самое время пустить его в ход.
— Бабушка, о каких свадебных деньгах речь, их же воры стащили!
Линь Синхуа вдруг рухнула замердтво на землю и принялась горчайшим образом рыдать, указывая на пролом в глинобитной стене.
— Цзяоцзяо прятала выкуп прямо в этой дыре, и всё пропало, о-о-ой...
— Что ты мелешь?! Выкуп тоже украли?!
Старуха Чи оттолкнула Линь Синхуа и уставилась на зияющую дыру в стене так свирепо, что чуть не лишилась чувств от злости.
Теперь у них в семье не осталось ровно ничего.
Тяжело отдуваясь, она бросила лютый взгляд на Линь Синхуа и Чи Цзяоцзяо:
— Две бестолковые птицы-неудачницы! Не будь вас, дом бы не постигло такое несчастье!
Выругавшись, она потащила старшего внука Чи Цзиньбао в главную комнату, затворила двери и окна и зашептала:
— Цзиньбао, бегом на почту, пиши по тому адресу письмо! Пусть пришлют оттуда пятьсот... нет, тысячу юаней!
Ты за кого мою Цзяоцзяо принимаешь?
Тысяча юаней!
Чи Цзиньбао испугался этой астрономической суммы.
— Бабушка, они ведь присылают деньги дважды в год, сто двадцать юаней на вторую половину года мы уже получили, больше они точно не пришлют.
Он и сам лишь недавно узнал, что семья ежегодно получает две крупные суммы по тому самому загадочному адресу — в общей сложности двести сорок юаней, что составляло в среднем по двадцать юаней в месяц.
Помимо денег, в конвертах всегда лежали разнообразные талоны: на белую муку, рис, сахар, сладости, фонарики и эмалевые тазы. Всё это добро покупалось именно на них.
В июне этого года бабушка не дождалась денег в срок и заставила его отправить по тому же адресу короткое послание. Письмо было до крайности простым — в нём значилась лишь одна дата. Тогда внук даже подумал, что бабушка сошла с ума, раз надеется получить сто двадцать юаней на основании какой-то даты.
Однако к его величайшему удивлению, не успело письмо уйти, как деньги прибыли в точности до копейки — те самые сто двадцать юаней, ни больше ни меньше.
Он тогда пришёл в дикий восторг и сгораемому от любопытства внуку страшно захотелось узнать: неужели у них в столице водятся высокопоставленные родственники, раз они из года в год присылают столько денег и талонов?
Коли у него есть родня в высоких кабинетах, зачем ему надрывать спину на тяжёлых земельных работах? Лежи себе дома, ешь да пей в своё удовольствие.
В конце концов, он — старший внук в семье Чи, и все эти богатства рано или поздно достанутся ему. Глядишь, столичные родственники ещё и устроят его на хорошее место, и тогда он тоже сможет выбиться в столичную элиту.
Но как бы он ни капризничал, как бы ни ластился к бабушке, та наотрез отказывалась назвать имя благодетеля и строго-настрого запрещала кому-либо пробалтываться, пригрозив в противном случае урезать его ежемесячные карманные расходы на два юаня.
Об этом секрете знали лишь дед, бабка, второй дядя да он сам.
Старуха Чи кусала локти от досады: знай она заранее, отнесла бы деньги в сберегательную кассу! Сейчас их убытки составили ровно три тысячи юаней, три тысячи юаней!
Если продать эту маленькую стерву Чи Цзяоцзяо целиком, вместе с костями и мясом, и то не выручишь трёх тысяч!
Притянув к себе Чи Цзиньбао, она зашептала ему прямо в ухо:
— Пиши то, что я скажу... Если откажутся дать денег, твой второй дядя сам отправится в столицу и устроит им там весёлую жизнь.
Чи Цзиньбао растерянно хлопал глазами:
— Разве так можно? Наш домчишко обобрали до нитки, второго дядю увезли в учебный класс, как он доберется до этой столицы?
Старуха легонько шлёпнула внука:
— Пиши давай, ты работу покупать собираешься или нет?
Чи Цзиньбао скривил губы и проворчал:
— Если бы не ваша привычка тянуть время да прятать деньги, моё место уже давно было бы оплачено.
— А бабушка разве не хотела, чтобы эта девчонка свадебные деньги отдала? Откуда я знала, что в дом воры полезут?
При одном упоминании об этом у Старухи Чи снова заныло сердце, и она злобно выплюнула:
— Во всём виновата эта проклятая Чи Цзяоцзяо! Если бы не она со своим упрямством, твоё место на заводе уже было бы в кармане. Но коль её выходка сорвёт тебе работу на деревообрабатывающем комбинате, шкуру с неё сдеру живьём!
Услышав это, Чи Цзиньбао тоже затаил злобу на двоюродную сестрицу.
Выкуп за девок в семье по праву должен был пойти на нужды старшего внука, а эта двоюродная сестрица оказалась совершенно бестолковой.
Он потёр руки и ухмыльнулся:
— Бабушка, Сяолин согласилась выйти за меня, но требует триста юаней выкупа. Может, попросим там ещё немного? Купить работу, справить свадьбу да построить новый дом — тысячи юаней явно не хватит!
— Ах ты паршивец, думаешь, деньги с неба падают? Попросишь слишком много — разозлишь их, и что тогда? — воспротивилась Старуха Чи.
— Тогда не будем покупать рабочее место, сначала женюсь на Сяолин.
Глядя на то, как её сокровища-внука угораздило влюбиться до потери рассудка, Старуха Чи мысленно окрестила эту Гун Сяолин не иначе как лисицей.
Однако поделать ничего было нельзя: внук без памяти влюблен, а Гун Сяолин к тому же работает в системе снабжения и сбыта — стоило завести её в дом, как семья сможет пользоваться привилегиями. Пришлось скрипеть зубами и мириться с такой невесткой.
Хм, ничего, переступит порог — у неё найдётся тысяча способов вышколить молодую жену.
— При нашем-то положении триста юаней за выкуп — это слишком много. Больше ста не дам.
— Но...
— Но-канье мне тут! Цзиньбао, ты просто слишком мягок, раз позволяешь какой-то девчонке вертеть тобой как вздумается. Послушай бабушку: отведи Сяолин туда, где нет людей, да сделай с ней то самое. Глядишь, после этого о ста юанях и речи не будет — даже без всякого выкупа за тобой пойдёт, как привязанная!
Долго шептались бабка с внуком в дальней комнате, прежде чем раскрасневшийся Чи Цзиньбао выскочил из восточной половины дома и помчался в сторону посёлка.
Тем временем Линь Синхуа категорически воспротивилась переезду Чи Цзяоцзяо в дом Гу до свадьбы.
— Ещё не поженились, а уже под одной крышей! Ты за кого мою Цзяоцзяо принимаешь? — женщина сердилась, но её голос звучал на удивление неубедительно.
У Гу Чжэна слегка порозовели мочки ушей, и он мягко произнёс:
— Тетя, вы не так поняли. Жить она будет в комнате моей старшей сестры, а не со мной.
— В-всё равно нельзя.
Линь Синхуа проявила редкую в ее жизни твердость.
— Наша Цзяоцзяо и так обделена судьбой, связавшись с тобой, а уж сколько о ней шептаться будут в деревне? Переехать к тебе до свадьбы... те, кто знает правду, скажут, что ты благородный человек, а те, кто не знает, станут обвинять нашу Цзяоцзяо в бесстыдстве. Куда ей девать своё честное имя?
С этими словами она с покрасневшими глазами посмотрела на дочь.
— Моя девочка выйдет замуж в ваш дом Гу по всем правилам: с получением свидетельства о браке, свадебным пиром, чистой и с открытым лицом. Только так и никак иначе, чтобы ни у кого за спиной не нашлось повода для злых языков.
Возможно, сказывалась ограниченность той эпохи, но материнское упрямство по поводу девичьей чести достигало у неё какой-то запредельной фанатичности.
Чи Цзяоцзяо обречённо вздохнула и приложила руку ко лбу:
— Хорошо, пусть будет по-вашему.
В конце концов, дата свадьбы назначена на следующий месяц, спешить некуда. А что касается подпитки энергией — ей просто придётся чаще и усерднее бегать в гости к Гу Чжэну: носить лекарства, проверять самочувствие, учиться боевым искусствам... Повод всегда найдётся.
Гу Чжэн помолчал с минуту, а затем с неожиданной серьёзностью обратился к обеим женщинам с извинением:
— Простите, в этом вопросе я не всё тщательно обдумал.
Увидев ужасные условия, в которых жила Чи Цзяоцзяо, он не смог сдержать гнева и жалости, а потому страстно желал лишь одного — устроить её поудобнее, совершенно упустив из виду то, как пересуды могут ударить по её репутации.
Пробыв непреклонной ровно полминуты, Линь Синхуа тут же испугалась, что её извинения перед Гу Чжэном могут разозлить жениха и тот станет хуже относиться к дочери. Поспешно извинившись в ответ, она схватила плетёную корзину соседа и отправилась в горы за дикими травами.
Стоило Линь Синхуа уйти, как в комнате остались лишь Чи Цзяоцзяо и Гу Чжэн, и пространство вокруг мгновенно заполнилось неловким молчанием.
Надеяться на то, что этот молчун первым заговорит, не приходилось. Чи Цзяоцзяо притащила стул и предложила ему присесть:
— Я принесу тебе воды.
Лишь повернувшись, она вспомнила, что в доме больше не осталось никакой посуды — даже старую глиняную чашку со сколотым краем она утащила в пространство под миски для трёх куриц.
К счастью, пока матушка лежала в больнице, она накупила в магазине припасов немало всякой всячины, и теперь, порывшись в авоське, извлекла на свет эмалированную кружку и обратилась к Гу Чжэну:
— Я чистила в ней зубы и пила сама. Если я хорошенько её помою, ты не побрезгуешь?
Гу Чжэн сидел с идеально прямой спиной, словно явился на какое-то важное партийное собрание. Бросив взгляд на край кружки, он едва заметно дрогнул ресницами:
— Не брезгую.
Вообще-то он мог обойтись и без воды, но поскольку он уже успел довести девчонку до слёз, отказываться от её заботы сейчас казалось неправильным.
Сама же Чи Цзяоцзяо и понятия не имела, какие сложные мысли роятся в его голове. Сбегав на кухню, она сполоснула кружку — от использования громоздкого кувшина и печи она отказалась, отправив их в пространство, так что теперь вода в доме добывалась столь же свободно, сколь и посещение отхожего места.
Сделав небольшой глоток, Гу Чжэн с видимым смущением поставил кружку на стол, после чего полез за пазуху и достал оттуда новенькую десятиюаневую купюру.
Чи Цзяоцзяо удивилась:
— Зачем ты снова даёшь мне деньги?
Они были знакомы всего несколько дней, а он уже в третий раз суёт ей наличность.
Сельчане надрывались на тяжелой работе целый месяц ради жалованья в десятку, а этот мужчина сорил крупными купюрами направо и налево. У него что, куры денег не клюют, или он просто чересчур щедр со своей невестой?
Гу Чжэн слегка подался вперед, протягивая деньги чуть ближе:
— Свадебный выкуп пропал, а в доме ничего не осталось. Возьми пока эту десятку, прикупи самое необходимое, а если не хватит — скажешь.
Чи Цзяоцзяо тихонько засмеялась:
— Разве ты не сердишься на меня за то, что я позволила украсть выкуп? Пятьсот юаней — сумма немалая.
Гу Чжэн нахмурился:
— С чего бы мне злиться на тебя? Никто не хочет стать жертвой вора.
Внезапно Чи Цзяоцзяо поманила его пальцем:
— Тогда подойди поближе, я открою тебе один секрет.
Мужчина привлекательнее всего тогда, когда сам отдаёт тебе деньги
Глядя на это круглое личико, Гу Чжэн вдруг подумал, что Чжоу Сюнь был прав.
За какие-то пару дней она заметно похудела, кожа посветлела и очистилась, а свирепая упрямая колючесть во взгляде сменилась лукавой, живой искоркой. Сейчас она до боли напоминала пухлую белку из глубоких лесов Большого Синьаня, которая прячет по дуплам орехи.
Поддавшись какому-то порыву, он подался вперед и придвинулся ближе.
Девочка тоже наклонилась к нему, и её тёплое дыхание коснулось его уха, вызвав непривычное щекотное ощущение. Мужчина невольно сглотнул подступивший к горлу ком.