Нуннуань, сегодня снова нужно задерживаться на работе? — спросила в этот день за завтраком бабушка Сяо Вэньхуэй.
Ммм, в последнее время что-то многовато работы, — Цзян Чжинуань поспешно принялась за еду и невнятно ответила.
Вечером я за тобой заеду, в последние дни ты слишком поздно возвращаешься с работы, — сказал дядя Цуй Вэньбинь.
Да ничего, на дороге есть уличные фонари. Дядя, тебе днем еще за рулем сидеть, к тому же мы все договариваемся идти вместе, народу много. Я побежала, вы кушайте не спеша, — Цзян Чжинуань отложила пиалы и палочки, быстро выберись за дверь.
Сестра Нуань такая занятая, кажется, даже занятее, чем когда она раньше торговала на улице, — с восхищением произнесла Ван Лин.
Чего ты понимаешь? Занятость означает больше премий. Твоя сестра в этом месяце неплохо заработает, — Гун Цинь стукнула Ван Лин палочкой по голове.
Чего не понимаешь, не болтай ерунды, Нуаньнуань еще ученица, какие там премии, у нее фиксированная зарплата всего 18 юаней в месяц, — Цуй Вэньбинь недовольно покосился на свою жену Гун Цинь.
Разве это не меньше, чем она зарабатывала на уличной торговле? Ради чего старается сестра Нуань? — недоуменно спросил Цуй Хуайань.
Ради того, чтобы освоить ремесленое дело, на вещи нужно смотреть с перспективой, а не быть близоруким, — неожиданно подала голос до сих пор молчавшая Сяо Вэньхуэй.
Цзян Чжинуань, которую семья дяди обсуждала весь завтрак напролет, снова пришла на рабочее место первой. Она успела протереть свою швейную машину до прихода мастера Вана и заварила ей чашку чая, чтобы та сразу по приходе могла сделать глоток горяченького. Такой заботливый маленький ученик вызывал жгучую зависть у других старых мастеров.
Цзян Чжинуань, с сегодняшнего дня ты начинаешь втачивание пояса, сначала посмотри, как это делаю я, — сказала ей мастер Ван, едва придя сегодня.
Втачивание пояса — швейный термин, означающий пришивание пояса к брюкам. В душе Цзян Чжинуань ликовала: наконец-то больше не нужно пришивать пуговицы и вставлять молнии.
Мастер, вы так добры ко мне, в обед я положу вам порцию получше, — сладко произнесла Цзян Чжинуань.
Эх ты, девчонка, у тебя язык словно медом намазан, — мастер Ван, обычно суровая и не отличающаяся склонностью к улыбкам, невольно изогнула уголки ртов.
Посмотрев демонстрацию мастера, Цзян Чжинуань принялась за дело сама. Сначала она заутюжила припуски на швы внутри пояса, готовясь проложить отделочную строчку.
Чуть правее, здесь нужно отступить и проложить строчку в ноль один, — подсказала мастер Ван. Цзян Чжинуань послушно внесла коррективы и наконец нажала на педаль швейной машины.
Мм, для первой попытки результат очень даже неплохой. Обрати здесь еще внимание: в этом ремесле нет секретов, главное — побольше тренироваться, — сказала мастер Ван.
Это потому что мастер хорошо учит, — Цзян Чжинуань при каждом удобном случае принялась рассыпаться в лести перед наставницей.
Да какое там я хорошо учу, просто вы, с фамилией Цзян, от природы сообразительны и умны, — неизвестно почему Цзян Чжинуань заметила, что взгляд ее мастера снова погрустнел. Та вроде бы хвалила ее, но в глазах застилалась пелена дождевого тумана.
Она слышала от других старых мастеров на фабрике, что мастер Ван — женщина с тяжелой судьбой. В молодости потеряла мужа, в зрелые годы — дочь, и теперь жила совершенно одна, всеми забытая и одинокая. Возможно, именно в этом заключалась причина неизменной меланхолии наставницы. Узнав о непростой судьбе мастера, Цзян Чжинуань стала более живой и разговорчивой: ей хотелось приложить все усилия, чтобы мастер хотя бы на работе чувствовала тепло человеческой жизни.
В этот день работа вновь завершилась ближе к десяти часам вечера. Пройдя с коллегами какое-то расстояние по пути, Цзян Чжинуань рассталась с ними и дальше пошла в одиночку. Ей предстояло преодолеть темный переулок без уличного фонаря; включив фонарик, она пела себе песни, чтобы набраться храбрости.
Ты спросишь, как сильно я люблю тебя,
Насколько крепка моя любовь...
Мои чувства искренни,
Моя любовь правдива,
Луна отражает мое сердце...
Из темноты переулка раздался свист, прервавший пение Цзян Чжинуань. Подавив любопытство, она посветила фонариком вперед и невольно ускорила шаг.
Девушка, что же ты перестала петь? Давай продолжай, спой братишке, — из темного угла послышался мужской смех.
Цзян Чжинуань крепко сжала в кармане камешек, заготовленный для самообороны: если этот тип посмеет выйти, она не побоится бросить его.
Какая тебе мать петь, так сильно хочется послушать — иди домой обнимай радиоприемник, — Цзян Чжинуань ощутила позади дуновение ветра, следом мелькнула чья-то фигура. Без лишних слов этот человек бросился к ней, перехватил ее фонарик и потянул за собой вперед. Вглядевшись в свет фонаря, она узнала Гу Цзыцяня — кто же это еще мог быть? Рука, сжимавшая камешек, тут же расслабилась.
Голоса, затаившиеся в темном переулке, внезапно смолкли — так же внезапно, как и появились. Гу Цзыцянь молча вел Цзян Чжинуань вперед, а между ними покачивался маленький фонарик. Хотя до выхода из темного переулка на широкую улицу оставалось всего несколько шагов, ладони Гу Цзыцяня за эти пару шагов покрылись потом.
Дойдя до уличного фонаря, Гу Цзыцянь отпустил ее руку и снова поднял руку, собираясь почесать затылок.
Чего ты нервничаешь? Не ты же делаешь пакости, — Цзян Чжинуань решила перехватить инициативу.
Я... я просто тоже шел следом за тобой. Но я не плохой человек, — Гу Цзыцянь помимо воли начал заикаться.
Шел следом за мной? И как давно ты за мной увязался? — настал черед Цзян Чжинуань удивляться.
Да нет, недолго, просто в понедельник прогуливался возле вашей швейной фабрики и заметил, что у вас на фабрике работницы в последнее время частенько засиживаются сверхурочно. Ну я и стал захаживать туда на прогулки... — Гу Цзыцянь чувствовал, что несет какую-то откровенную чушь, и был готов отвесить себе хорошую оплеуху.
Ты прогуливался именно у нашей фабрики?
Ну, после ужина же надо жиры сжигать, я холостяк, заняться особо нечем, к тому же мне по пути.
Ага, по пути, с востока на запад — конечно, очень по пути.
Уездный городок и так небольшой.
Ну так прогуливался бы себе, а за мной зачем увязался?
Я... я заметил, что ты постоянно ходишь через этот темный переулок в одиночку и боишься. Каждый раз, когда подходишь туда, начинаешь петь. Ну, раз мне все равно делать было нечего, я и решил проводить тебя на каком-то участке.
Гу Цзыцянь, ты ко всем девушкам такой отзывчивый?
Это у меня просто не все дома! — Гу Цзыцянь неожиданно не удержался и выругался сквозь зубы, а затем добавил еле слышным комариным писком: — Я только к тебе так отношусь.
С чего бы это тебе так ко мне относиться?
Я... — Гу Цзыцянь посмотрел на Цзян Чжинуань, которая запрокинула голову и глядела на него, и в его голове образовалась абсолютная пустота.
Потому что я красивая? — Цзян Чжинуань вечно пыталась выяснить, что же именно в прошлой жизни привлекло в ней Гу Цзыцяня, но застенчивый Гу Цзыцянь на этот вопрос неизменно уходил от ответа, переводя разговор на другое.
Н-нет, нет, потому что ты добрая и у тебя есть свое мнение, — Гу Цзыцянь украдкой бросил взгляд на стоявшую перед ним девушку и, заметив, что та вроде бы не сердится, набрался храбрости и добавил: — И красивая, конечно же.
Да добрых девушек и тех, у кого есть свое мнение, пруд пруди, — похоже, его все-таки нужно было немного подтолкнуть. И верно: то, что в прошлой жизни оставалось неясным, стоило лишь слегка подтолкнуть в этой — и сразу выплыло наружу.
Я... — Гу Цзыцянь запнулся, словно принимая какое-то решение, и выпалил громким голосом: — Цзян Чжинуань! Мне 23 года, сам я из деревни. Хотя я сдал экзамены и получил государственную должность, мои родители — крестьяне, а подрастают еще четверо младших сестер. Половину своей зарплаты я каждый месяц отправляю домой им на поддержку, у меня остается десять юаней сбережений. Когда мы поженимся, я ни за что не позволю своей жене жить в нужде. Цзян Чжинуань, я знаю, что у меня бедные условия, но поверь: пройдет всего несколько лет, и я обустрою для нас дом в городе. Согласна ли ты завести со мной роман при таком раскладе?
Фонарик в руке Цзян Чжинуань со стуком брякнулся о мостовую. Ну что за человек, прямо как в прошлой жизни на первом свидании вслепую: свахи нет, а заявления все такие же громогласные и ошеломляющие.
Гу Цзыцянь бережно поднял фонарик и протянул его Цзян Чжинуань, словно боясь потревожить погруженную в раздумья девушку.
Ну и ну! — даже с учетом того, что она уже проживала это однажды, ее щеки все равно невольно вспыхнули.
Цзян Чжинуань, поверь мне, — Гу Цзыцянь выпятил грудь, стараясь выглядеть более надежным.
Дай мне подумать, — Цзян Чжинуань забрала фонарик, притопнула ножкой и быстрым шагом двинулась вперед.
Эй, ну тогда, когда будешь задерживаться на работе, я буду встречать тебя у проходной фабрики! — Гу Цзыцянь потер затылок и простодушно улыбнулся.
С этого вечера каждый раз, когда Цзян Чжинуань задерживалась допоздна, Гу Цзыцянь приходил встречать ее. В свете ночных фонарей они шли друг за другом, и их тени сливались воедино. Когда они доходили до темных участков, Гу Цзыцянь подсвечивал ей фонариком; при этом лучезарном свете Цзян Чжинуань тихонько улыбалась, чуть прикусив губы, и была готова раствориться в этом омуте нежности.
Сегодня был день выдачи зарплаты, и на редкость не пришлось засиживаться на работе. Обнаружив в прошлом месяце, что ремень ее дяди Сяо Вэньхуэй почти протерся и готов порваться, Цзян Чжинуань зашла в универмаг и купила дяде новый, а заодно прихватила персикового печенья в подарок младшим брату и сестре. Она вернулась домой в приподнятом настроении, однако сразу заметила, что обстановка в доме какая-то странная.
А вот и Нуаньнуань вернулась, — позвала тетя Гун Цинь.
Угу, тетя. Я заметила, что у дяди ремень испортился, и купила ему новый. А это печенье я купила для Линцзы и Хуайаня.
Ох ты, девочка моя, опять тратишься. Когда твой дядя вернется и увидит, наверняка обрадуется, — тетя с улыбкой приняла подарки, но улыбка ее выглядела несколько натянутой.
Цзян Чжинуань как раз раздумывала, не спросить ли вслух, не случилось ли какой беды, как вдруг увидела, что из-за спины Гун Цинь выглядывает знакомая фигура. Это оказалась давно не появлявшаяся Цуй Баочжэнь — ее собственная мама снова заявила о себе. Девушка с некоторым сочувствием посмотрела на Гун Цинь, подумав, что той нелегко приходится в роли невестки: золовка сначала сбросила свою дочь на попечение брата, а потом то и дело заявляется без предупреждения, причем каждый ее визит неизменно сопровождается каким-нибудь скандалом. Только вот ради чего она приперлась на этот раз?
Ишь ты, какая ты заботливая по отношению к дяде, даже о неродной племяннице помнишь. Как же ты свою собственную мать не вспоминаешь? — Цуй Баочжэнь окинула взглядом заваленные подарками руки Гун Цинь, вспомнила недавнее отношение невестки и, видя, как ее собственная дочка так усердно перед всеми стелется, внезапно рассвирепела.
Когда я получила первую зарплату, то купила папе перьевую ручку и передала ее с мастером Сюем, неужели он ее не получил? К тому же, при чем тут родство или не родство, мы с Линцзы росли вместе, и у нас сестринские узы, — в долгу не осталась Цзян Чжинуань.
В прошлой жизни она тоже начинала ученицей на часовом заводе и с самого первого месяца получения зарплаты отправляла домой по восемь юаней. Добавив к этому плату за проживание и еду, которую она отдавала тете, у нее почти ничего не оставалось, и жила она впроголодь. Полагая, что раз в семье много детей и родителям тяжело, она изо всех сил старалась облегчить их ношу, и лишь позже узнала, что все обстояло совсем иначе. В этой жизни она не собиралась вести себя так же глупо, как в прошлой. Конечно, она будет проявлять сыновнюю (дочернюю) почтительность к родителям, но никто не посмеет шантажировать ее самим понятием сыновнего долга.
Ты... о папе-то ты вспомнила, а про всю нашу большую семью забыла? — Цуй Баочжэнь не ожидала от Цзян Чжинуань такого отпора и разъяренно ткнула в нее пальцем.
Кому чего не хватает и на что у меня есть возможность, тем я и помогаю, а вы ни в чем не нуждаетесь. К тому же я купила подарок только дяде, тете ведь я тоже ничего не покупала, — холодно ответила Цзян Чжинуань.
Гун Цинь, которая молча наблюдала за этой сценкой, на сей раз не стала подливать масла в огонь, как бывало прежде, а просто спровадила Цзян Чжинуань:
Нуань, иди на кухню выкладывай блюда, я только что все приготовила, приберись там и садись за стол. Твой дядя тоже уже должен вернуться.
Услышав это, Цзян Чжинуань ушла на кухню. Едва переступив порог, она заметила, что бабушка даже не задернула занавеску и лежит на кровати на боку. На мгновение она даже забыла про еду:
Бабушка, что с тобой? Ты заболела? — она потрогала лоб Сяо Вэньхуэй — вроде не горячий.
Нуаньнуань вернулась, бабушка не больна, бабушка просто думает о своем.
Что случилось? Что-то произошло, бабушка?
Твоя мама приехала, она сейчас в комнате твоей тети.
Ага, я столкнулась с ней. Что-то стряслось? Расскажи мне, бабушка.
Она хочет забрать меня к себе... Говорит, что Цзиюань будет поступать в старшую школу, а готовить некому.
Цзян Чжинуань была готова выплюнуть кровь от возмущения. Что за логика такая? Столько лет питались стряпней заводской столовой, и вдруг именно в год поступления в среднюю школу понадобилось стряпать отдельно. Она помнила, что вторая сестра Цзян Цзиюань в итоге благополучно поступила в старшую школу, и не только — в конце концов она даже поступила в университет. В ее прошлой жизни бабушка не переезжала к Цуй Баочжэнь ради готовки как раз в год поступления сестры в среднюю школу; бабушка отправилась к ней уже после замужества самой Цзян Чжинуань, но не прошло и двух лет, как скончалась.
Стало быть, домашняя еда никак не влияла на поступление Цзян Цзиюань в старшую школу. Зато у Цуй Баочжэнь бабушке точно не было бы так радостно, как здесь. Нет, нужно было придумать способ удержать бабушку, но в одиночку ей не справиться — нужны союзники. К кому обратиться?
Сяо Вэньхуэй видела нахмуренные брови Цзян Чжинуань и протянула руку, чтобы разгладить складку у нее на лбу:
Я еще не дала согласие твоей маме, мне жалко расставаться с тобой. Если я уйду, как ты будешь жить у дяди? Твоя мама тоже еще не все решила, бабушка подумает хорошенько.
Цзян Чжинуань в душе растрогалась. Кажется, она наконец поняла, почему бабушка все это время оставалась с ней и почему в прошлой жизни уехала из дома дяди только после ее свадьбы — оказывается, все делалось ради нее. Но бабушка подумала даже о таких мелочах, в то время как ее собственная мать то и дело заявлялась в дом дяди и устраивала переполох, совершенно не заботясь о положении собственной дочери, приютившейся в чужом доме.