Супруги как раз ужинали, когда неподалеку показалась знакомая фигура.
Му Чаочао лишь молча мысленно чертыхнулась: ну почему во время еды вечно норовит присоседиться какая-то тошнотворная гадость?
Лу Хуайцзинь заметил, как у Му Чаочао изменилось лицо, проследил за её взглядом и увидел, что к ним направляется Му Сяоде в сопровождении нескольких деревенских девиц.
Он слегка задрожал, сжав палочки для еды, и начал испуганно и украдку поглядывать на лицо Му Чаочао, до смерти боясь, что она не так всё поймет и снова превратится в прежнюю деспотичную жену, которая только и знала, что оскорблять его и бить.
— Ого! А у вас сегодня отменный обед!
Старшая из семьи У, шедшая следом за Му Сяоде, заговорила первой. На ее лице еще виднелись следы побоев, которые Му Чаочао нанесла ей сегодня утром.
Му Чаочао молча отложила палочки и поднялась на ноги. Эти трое, которые сегодня оклеветали ее, заявив, что она украла дикого кабана, ошивались вместе с Му Сяоде — и гадать не приходилось, они явно пришли затеять свару.
Она закатила рукава, собираясь в любой момент пустить в ход кулаки: — Вы ведь не на халявный обед сюда пожаловали! Есть что сказать — выкладывайте, пердите — так громче, не портите мне аппетит.
Му Сяоде наигранно вздохнула, приняв вид человека, чьи благие ожидания не оправдались: — Старшая сестра, ладно бы ты раньше пропивала все деньги и играла в азартные игры, но как ты докатилась до воровства? Верни же им серебро за проданного кабана! Иначе даже я не смогу тебя прикрыть.
Му Чаочао приподняла брови, ее взгляд стал неопределенным. Она явно недооценила всю низость человеческой природы: у мерзости таких тварей и впрямь нет никакого дна.
Ну и ушлые же эти людишки! Она продала того кабана, так что прямых доказательств больше не осталось, и теперь они нагло, с пустом ртом клевещут на человека, положив глаз на вырученные ею деньги.
А уж эта Му Сяоде — та еще мастерица плести интриги. Вовсю чернит прежнюю хозяйку тела, чтобы выставить себя на её фоне в выгодном свете. Вот уж кто умеет строить из себя святошу — и шлюха, и мемориальную арку за целомудрие хочет получить.
— Вторая сестрица, болтать языком где попало можно, а вот врать — нет. Ты утверждаешь, что я украла дикого кабана, так ответь: у кого именно я его украла? И где доказательства моей кражи?
Трое спутников Му Сяоде с виноватым видом заотвергались и стали прятать глаза: — Того кабана мы втроем выследили и добыли в горах на охоте. Советую тебе по-хорошему вернуть нам серебро за продажу, а не то мы отправимся к Старосте искать справедливости.
— Тц! — Му Чаочао посмотрела на четверку так, будто перед ней выступали балаганные шуты. — Ну хорошо… погодите-ка…
Те четверо переглянулись, и на их лицах промельчали торжествующие улыбки. На губах же Му Сяоде заиграла зловещая усмешка, и эту сцену Лу Хуайцзинь заметил со всей своей наблюдательностью.
Его глаза широко раскрылись от изумления, и в этот миг ему стало абсолютно всё ясно.
Он и представить не мог, до какой гнусности докатилась Му Сяоде. Раньше он был слеп и даже помыслить не мог, что за её благопристойной внешностью скрывается обыкновенный лицемер.
Трое зачинщиков с самодовольным видом ждали, пока Му Чаочао раскошелится на серебро, но в следующий же миг Му Сяоде получила мощный удар ногой и отлетела прочь.
Следом за ней полетели старшая У, третья Ли и четвертая Чжао — одна за другой они получили по пинку и рухнули на землю, аккуратно сложившись стопкой друг на друга.
Му Чаочао подошла к краю навеса, взяла веревку и накрепко связала всю четвёрку вместе. — Вы же собирались к Старосте? Что ж, отправляемся прямо сейчас. Либо можем поехать в уездный город, я в любом случае пробью в барабан и попрошу господина уездного судью рассудить нас по справедливости.
Крепко связанные одной веревкой, те четверо могли перебирать только ногами.
Му Чаочао потянула за веревку, двигаясь вперед и заявляя, что они непременно должны дойти до Старости и во всем разобраться, а если кто-то из этой четверки попытается отстать...
Му Чаочао тут же отвешивала ему звонкую оплеуху. А уж куда придется удар, полностью зависело от ее текущего настроения.
— Старшая из семьи Му, что ты творишь, а ну развяжи нас!
Му Чаочао смачно сплюнула им под ноги: — Тьфу! Развязать вас? Считаете меня дурочкой, которую можно безнаказанно третировать? Сегодня я на весь мир покажу деревне, до чего же вы все четверо бесстыдные морды.
С этими словами она снова принялась методично лупить их руками и ногами, а затем подняла взгляд на мужа: — Супруг, принеси-ка наш медный таз.
При этом Му Чаочао не прекращала расправу: ее кулаки размером с песчаный мешок без всякого смущения обрушивались на тела обидчиков.
Лу Хуайцзинь быстро принес медный таз. — Жена? — он озадаченно посмотрел на Му Чаочао, точно ребенок, ожидающий объяснений.
— Муж ведь умеет бить в медный таз? Чем громче выйдет звук, тем лучше. Мы как раз идем к Старосте за справедливостью. И заодно позовем всех односельчан посмотреть... на то, как эти четверо бессовестно занимались вымогательством. Стыд для таких людей — непозволительная роскошь, так что можете вообще не утруждать себя приличиями.
Четверка никак не ожидала, что нынешняя Му Чаочао окажется настолько жесткой. Они явно наступили ногой на стальную плиту.
Му Чаочао волокла их за собой вперед, а когда теряла терпение — отвешивала тумаки, чтобы выпустить пар. Лу Хуайцзинь шел рядом с женой и колотил в медный таз, не останавливаясь ни на секунду, в точности выполняя указание супруги: звон стоял на всю округу.
Му Сяоде от злости едва не скрежетала зубами — она уже с трудом удерживала образ мягкой, утонченной, безупречно вежливой и благородной спасительницы.
— Хуайцзинь, неужели ты тоже потакаешь выходкам старшей сестры? Ты разве сам не знаешь, что она за человек? Ты... ты меня глубоко разочаровываешь.
Му Чаочао скривила губы. Что за сборник цитат ублюдочных мужиков? Надо признать, к этой отъявленной стерве Му Сяоде они подходили как влитые.
Услышав ее слова, Лу Хуайцзинь почувствовал лишь тошноту. Он с омерзением бросил на Му Сяоде свирепый взгляд исподлобья, да такой потешный, что Му Чаочао чуть не рассмеялась в голос.
До чего же грозный малыш...
Она остановилась, посмотрела на своего домашнего муженька, а затем снова сплюнула в сторону Му Сяоде: — Тьфу! Бесстыдная ты тварь, имя Хуайцзиня — это ли тебе произносить? Среди бела дня смеешь домогаться чужого мужа! Давай-ка погоди, Старостя и этот вопрос рассудит заодно. Думаешь, я не знаю, какие грязные мыслишки...
С этими словами она повернулась к Лу Хуайцзиню: — Этот лицемерный ублюдок раньше небось часто докучал тебе, прикрываясь благородными отговорками о спасении?
Лу Хуайцзинь опешил, а затем чуть не расплакался: — Жена... я вовсе нет...
Он так боялся гнева супруги, но еще больше — что она неправильно его поймет и больше не захочет с ним жить.
При одной этой мысли он возненавидел Му Сяоде с такой силой, что заскрежетал зубами, и, повинуясь какому-то слепому порыву, подскочил и влепил ей пощечину.
Удар вышел отнюдь не слабым — в него была вложена вся сила. Словно только что осознав, что именно он натворил, Лу Хуайцзинь испуганно побелел лицом, выронил медный таз и с испуганным видом бросился в объятия Му Чаочао, бормоча, что ему страшно.
Только вот в его глазах не было ни капли страха. Если бы не опасения, что жена сочтет его грубым, он бы с удовольствием отвесил ей еще пару оплеух.
Му Сяоде...
Остальные...
Вот это да! Му Сяоде от одной-единственной пощечины разнесло лицо до состояния свиной головы, а он заявляет, что ему страшно...
И только Му Чаочао с улыбкой принялась успокаивать Лу Хуайцзиня, после чего бережно взяла его за руку и принялась дотошно осматривать: — Рука у мужа не болит?.. Может, дать ей еще одну затрещину, чтобы выпустить пар? Нельзя же оставлять руку мужа болеть понапрасну...
Остальные...
Лу Хуайцзинь чувствовал себя немного не в своей тарелке: было очевидно, что жена раскусила его маленькую хитрость, но все равно продолжала так баловать.
Сгорая от охватившего его сердце тепла, он смущенно отдернул руку, после чего, притворившись крошечной пугливой перепелкой, снова принялся колотить в медный таз.
Хотя жена и подала предлог врезать ей еще раз, бить он больше не станет.
Вдруг супруга со временем сочтет его грубияном? Такой риск ему совершенно ни к чему.