Глубокая ночь в деревне Юньци была пропитана лунным светом. В чернильном небе теснились звезды, словно рассыпанная горсть мелких бриллиантов. Самая яркая из них зависла над вершиной Западной горы, как раз напротив окна кабинета Лу Яньцы. Луна в форме полумесяца проливала свое серебряное сияние, подобно тончайшей кисее, ложась на бамбуковую изгородь в углу двора и покрывая планки холодным белым налетом. Она проникала в щели между плитами синего камня, заставляя мох отливать зеленью, и касалась неоконченной деревянной скульптуры журавля посреди двора, делая рисунок древесины отчетливо видимым.
Стрекот насекомых был главным солистом этой ночи. Сверчки в траве заливались своим «ци-ци», голоса их то затихали, то нарастали, будто в состязании. Кузнечики, спрятавшись под вьющимися цветами ипомеи на бамбуковой изгороди, примешивали свое «шур-шур» к ночному ветру, создавая мягкий звуковой фон. Изредка с восточной окраины доносился отдаленный собачий лай; звук, преодолевая ряды домов, рассеивался под порывами ветра, едва успев возникнуть, отчего тишина казалась еще более глубокой.
В кабинете Лу Яньцы горела старая настольная лампа, заливая комнату теплым желтым светом. Лампа с латунным основанием досталась ему от деда, а абажур из кремовой марли кое-где обтрепался по краям. Свет, проходя сквозь ткань, очерчивал на столе размытый круг, ласково высвечивая лежащие там фарфоровую подставку для кистей, пресс-папье и разложенную рукопись. Он сидел перед грушевым столом, держа в руках стопку листов, и кончики его пальцев нежно касались бумаги, словно он боялся разбудить спящие на ней слова.
Рукописи на столе были аккуратно разложены двумя стопками, напоминающими крошечные горные вершины.
Слева лежали записи Шаньминя 001, выполненные на рисовой бумаге высшего сорта, чья кремовая поверхность имела изысканную волокнистую текстуру — такую он специально просил Линь Чжоу привозить из Шанхая. На самом верху лежала свежая глава «Записок смертного в поисках бессмертных». Черные чернила, нанесенные перьевой ручкой, были сильными и энергичными: горизонтальные штрихи походили на бамбук, вертикальные — на сосны, и даже знаки препинания выдавали серьезный подход. В предложении «Хань Ли, управляя Мечом Зеленого Бамбука и Облачных Пчел, осторожно вошел в акваторию Моря хаотичных звезд» слово «осторожно» было написано легким нажимом, словно действительно можно было увидеть, как Хань Ли трепещет от страха. Рядом с описанием черного тумана над морем красной ручкой была добавлена пометка: «Здесь нужно усилить атмосферу, можно добавить, что черный туман, пропитанный зловонием, лип к мечу, и его было не стряхнуть», подчеркивая опасность Моря хаотичных звезд. Красные чернила смешивались с черными, придавая тексту оттенок кровавой тревоги. На краю листа виднелось пятнышко от чая — он нечаянно пролил его во время работы, но не решился выбросить лист, лишь нарисовал в сторонке маленькую чашечку в качестве особой отметки.
Справа лежала рукопись Дровосека на обычной крафтовой бумаге, чуть более плотной, чем рисовая. Углы ее от частого прочтения загнулись, словно опавшие листья, которые долго мяли в руках, а потом расправили. Название «Волны пшеницы» было выведено синим маркером в верхней части листа. Почерк был более свободным, чем у Шаньминя 001, с нотками легкости, характерной для народных песен, а в конце штрихов остались следы, типичные для маркера. В первых строках «Ветер дует через рисовое поле, напоминая о цикадах из детства, чьи голоса звали то ушедшее лето» слово «цикады» было зачеркнуто и переписано дважды. Первый раз было написано «знать бы», но слово взяли в круг и перечеркнули, добавив пометку: «Цикады лучше передают атмосферу детства». Второй вариант был выведен особенно крупно, будто он боялся забыть это нежное воспоминание. После фразы «Пугало стоит на краю поля» карандашом было приписано: «Здесь нужна гитарная импровизация, легкий перебор, звучащий как ветер в соломе». Карандашный след слегка потускнел — это была правка недельной давности. Если провести пальцем, можно было почувствовать мелкую грифельную пыль. В нижнем правом углу листа виднелось пятно от кофе — он пролил его, когда засиделся ночью за написанием слов. Коричневый ободок напоминал крошечное солнце прямо рядом со словом «дом» во фразе «ждущий, когда кто-то вернется домой».
Лу Яньцы выровнял обе стопки рукописей до идеального состояния, сверив уголки, и только потом взял папки. Шаньминь 001 использовал папку из темно-коричневой кожи, которую прислал Линь Чжоу вместе с гонораром за авторские права в прошлом году; на обложке виднелись мелкие буквы Fanjie Novels, но он не придал этому значения, посчитав, что темный цвет подходит тяжеловесности жанра сянься. Для Дровосека он взял светло-зеленую пластиковую папку из деревенского магазинчика за пять юаней — ее цвет напоминал свежий бамбук на заднем склоне горы, подчеркивая свежую легкость народной песни. Он бережно скрепил рукописи, нажал пальцами на зажим, проверяя, не соскочит ли он, и только после этого взял рукопись Шаньминя 001, чтобы внимательно прочитать под лампой.
Свет падал на страницу, делая чернила почти прозрачными. Его палец скользнул по слову «сжал» в предложении «Хань Ли крепко сжал рукоять меча», словно он мог почувствовать пот на ладони героя. Эти рукописи были для него самыми близкими спутниками за десять лет уединенной жизни. Когда он писал под псевдонимом Шаньминь 001, он садился под старой софорой во дворе и писал при свете луны, держа рядом кружку холодного чая. Когда писал как Дровосек, он брал гитару и сочинял, перебирая струны, и в моменты особой искренности на бумаге от слез оставались влажные следы. Каждый знак был вложен в его душу, как овощи, которые он выращивал сам — от прорастания семени до сбора урожая, за всем он ухаживал лично.
— Бюро главного редактора Fanjie Novels (одиннадцать часов ночи):
В кабинете Чэнь Фэна все еще горел свет, и на всем этаже только это окно светилось, как одинокая звезда в ночи. Он сидел в черном кожаном офисном кресле, прислонившись спиной к спинке, но не расслаблялся — плечи оставались напряженными. Правой рукой он постоянно массировал пульсирующие виски, оставляя на коже бледные красные следы. Весь стол был похож на поле боя: слева высилась стопка писем от читателей, на конвертах которых в основном было написано: «В Fanjie Novels: умоляем найти великого Шаньминя 001». Посреди стола стоял пустой стакан из под кофе с присохшим коричневым налетом, крышка валялась рядом, а в стакане все еще торчала трубочка. Справа была развернута карта уезда Цинси, на которой красной ручкой были отмечены десятки точек. От уездного центра до каждой деревни — даже деревня Юньци была обведена кружком, рядом с которым значилось: «Октябрь 2023, проверка результатов не дала». Чернила высохли, но края карты были до дыр затерты от постоянных прикосновений.
Экран компьютера светился, открытый на домашней странице Шаньминя 001. Время последнего обновления «Записок смертного в поисках бессмертных» замерло три месяца назад. Самый свежий комментарий внизу был оставлен десять минут назад: «Великий Шаньминь, я вернусь после сдачи экзаменов, почему же вы больше не пишете?» Чэнь Фэн уставился на это сообщение, пальцы зависли над мышкой, но он не стал нажимать — он боялся увидеть еще больше просьб о продолжении, и еще больше боялся, что сам не сможет дать читателям ответ.
Неожиданно зазвонил телефон. Это был редактор Сяо Ван, его голос звучал хрипло от ночного бдения: — Редактор Чэнь, из союза писателей уезда Цинси ответили. Говорят, они проверили всех зарегистрированных авторов, нет никого, кто подходил бы под стиль Шаньминя 001…
— Ищи дальше! — перебил его Чэнь Фэн. В его голосе сквозила усталость, но чувствовалась и несгибаемая воля. Костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжал телефон. — Свяжись с домом культуры уезда Цинси, пусть узнают у старост каждой деревни: может, есть кто-то, кто постоянно пишет дома? Даже если перевернете весь уезд Цинси вверх дном, вы должны найти хоть какую-то зацепку! — Он замолчал, его взгляд упал на деревню Юньци на карте. Тон стал мягче, но еще тверже: — Сяо Ван, ты же знаешь, Шаньминь 001 — душа нашего Fanjie Novels. Без него в жанре сянься останутся лишь шаблонные тексты, читатели разбегутся, и мы не выстоим.
— Конференц-зал компании Wensheng Music (час ночи):
В зале горел холодный белый свет, освещая документы на столе и сосредоточенные лица топ-менеджеров. На проекционном экране список произведений Дровосека смотрелся особенно ярко. Под ним были перечислены три песни: «Баллада о лазурном ручье», «Идущий против течения» и «Срок возвращения», и у каждой стояли ошеломляющие цифры: 1,2 миллиарда прослушиваний у «Баллады о лазурном ручье», 5 миллионов благотворительных репостов у «Идущего против течения», 12 недель на вершине чарта Wensheng Music у «Срока возвращения». В правом нижнем углу экрана красовалась аудиограмма демо-версии «Волн пшеницы»: ее извилистые линии, словно золотые колосья пшеницы, изящно изгибались в холодном свете.
Генеральный директор Ли Тао сидел во главе стола, постукивая пальцами по столешнице. Звук «тук-тук» эхом разносился по пустому залу. В руках он сжимал распечатанный текст песни «Волны пшеницы», края которого уже погнулись от частого перечитывания. Текст был исписан пометками разными цветами: красным обведено «ушедшее лето», синим приписано «для молодых исполнителей», а черным нарисованы линии мелодического рисунка. — Все слышали демо «Волн пшеницы», которое только что прислал Дровосек? — Его голос звучал властно и безапелляционно. — Мелодия цепляет, текст визуален, даже паузы в аранжировке выдержаны идеально. Это стопроцентный будущий хит года, который вознесет следующего Чжан Цзе или даже новую суперзвезду!
Маркетинговый директор поправил очки, в его голосе прозвучали нотки неловкости: — Гендиректор Ли, мы трижды связывались с господином Линь Чжоу, но он всегда отвечает лишь одно: учитель Дровосек не назначает исполнителей, никакой другой информации…
— Какими угодно способами! — Ли Тао с силой хлопнул текстом песни по столу. — Проследите за графиком Линь Чжоу, спросите Ч Цзе, нет ли у него каких-то зацепок, наведайтесь даже в те фолк-бары в уезде Цинси. Если получится выкупить права на исполнение «Волн пшеницы», деньги — не проблема, дайте им любые ресурсы! — Он уставился на волнообразный рисунок на экране с явным намерением добиться своего. — Дровосек — наш главный козырь в Wensheng. Потеряем его — лишимся половины нашего фолк-наследия. Мы обязаны его заполучить!
— Съемочная площадка (десять часов вечера):
Прожектора на площадке светили ослепительно ярко, освещая декорации исторической драмы, словно днем, но этот свет не мог развеять тоску в глазах Чэн Яньцю. Она сидела на синем складном стуле, еще будучи в костюме — платье в стиле дворцовых одежд цвета темной лазури. Золотые нити пионов на воротнике и рукавах были вышиты настолько мелко, что можно было пересчитать текстуру лепестков. Только золотые нити уже слегка побледнели от пота, прилипая к ключицам, отчего было душно. Прическа, сложная и тяжелая, все еще была на месте, а в волосах покачивалось серебряное украшение, которое при каждом движении издавало легкий звон, но сейчас оно замерло, и его кисточки прилипли к щеке, она даже не попыталась их отряхнуть.
Подошла ассистентка с термосом и тихо напомнила: — Сестра Яньцю, еще одна ночная сцена. Режиссер говорит, будем снимать, как будете готовы.
Чэн Яньцю кивнула, но рука машинально потянулась к карману. Там лежал маленький парчовый футляр, а в нем — высушенный лист гинкго. Это было то самое, что Лу Яньцы дал ей десять лет назад за кулисами церемонии награждения в Шанхае со словами: «Лист гинкго может храниться долго, как и хорошая история». Она не стала доставать его, лишь легонько провела пальцами по коробочке, а другой рукой достала телефон и зашла в список контактов, в номер, подписанный как «Учитель Лу». Номер уже давно был отключен, на аватарке до сих пор стоял пейзажный силуэт десятилетней давности, но она каждый день открывала его, будто проверяя, не исчезло ли это прошлое.
— Мне все время кажется… что он по-настоящему не ушел, — внезапно проговорила Чэн Яньцю. Ее голос прозвучал очень тихо, почти перекрытый шумом площадки, но для ушей ассистентки каждое слово было четким. — То, как нежно Би Яо пожертвовала собой ради спасения Сяо Фаня, когда Шаньминь 001 писал «Путь к небесам Цинъюнь», так похоже на ту боль в «Сроке возвращения», что он написал давным-давно. А нежность в «Балладе о лазурном ручье» у Дровосека — «снег ждет на старом мосту» — в точности как то терпение, с которым он правил мои слова песен раньше. — Она подняла голову и посмотрела на ночное небо вдалеке, за границы света прожекторов, где ярко сияли звезды. — Он где-то там наблюдает за нами, возможно, пишет новую историю или поет новую песню, просто не хочет, чтобы его беспокоили.
— Сейчас: Кабинет в деревне Юньци —
Лу Яньцы аккуратно опустил две стопки рукописей в самый нижний ящик стола. Ящик он укрепил специально, выстлал изнутри голубой хлопковой тканью, боясь, что бумага поцарапается о неровности дерева. Он достал ключ из замочной скважины — ключ был вырезан из старого самшита, на его ручке был выгравирован крошечный иероглиф Облако. Это был остаток материала от прошлогодней резьбы. На иероглифе виднелся блеск воска, результат долголетнего трения. Легкий поворот, щелчок — замок закрылся. Он дернул ящик, проверяя надежность, и только тогда облегченно вздохнул.
В тот момент, когда он погасил лампу, кабинет погрузился в полную темноту. Только лунный свет сквозь деревянную решетку окна проникал внутрь, рассыпая на столе серебристые блики, будто кто-то рассыпал соль. Он подошел к окну и приоткрыл его — ночной ветер с ароматом сосновых иголок с задней горы ворвался в комнату вместе с горчинкой полевых хризантем. Он коснулся лица, принеся прохладу, более свежую, чем застоявшийся воздух внутри. Он прислонился к раме, глазами окинул кучу заготовок для резьбы в углу двора, ипомею на бамбуковой изгороди и, наконец, перевел взгляд в сторону деревенского края.
Далекие горы выглядели как вырезанные силуэты, теряясь в ночной мгле. Лишь звезды на вершинах светились отчетливо. Вдруг со стороны горного шоссе у края деревни показались несколько желтоватых огней, словно внезапно раскрывшиеся глаза в темноте, мерцающие то ярче, то тусклее. Это были автомобильные фары, и доносился гул моторов. Звук, преодолевая сотни метров, размывался ветром, но все же проник в уши. Свет медленно перемещался по деревне, очень тихо. Видимо, дорога была плохой, иногда слышался отчетливый стук, когда колеса наезжали на камни.
Это «Возвращение к садам и полям» — съемочная группа. Чтобы успеть снять утренний туман в деревне Юньци, они решили ехать всю ночь из уездного центра. Навигатор трижды заводил их в стороне, пока они не нашли верную дорогу, и теперь осторожно пробирались по узкой сельской улице к концу деревни, боясь потревожить жителей.
Лу Яньцы слегка нахмурился, бессознательно ковыряя ногтем древесный рисунок на подоконнике. Он решил, что это запоздавшие жители или заблудившиеся туристы — в горах иногда случается, что путешественники сбиваются с пути и ночью ищут помощи у старосты. Недолго думая, он закрыл окно, отсекая этот желтый свет и шум двигателей, словно запирая дверь, ведущую в мирскую суету.
Когда он повернулся, чтобы идти в спальню, его шаги внезапно замедлились. В сердце безо всякой причины возникло беспокойство, похожее на круги на глади озера после брошенного камня. Это был не сильный страх, а легкая тяжесть, словно он вспомнил слова тетушки Чжан о том, что из города приедет съемочная группа, или же страх, что рукописи в ящике могут быть найдены. Он замер на месте, поглаживая ключ в кармане — деревянная теплота ручки передалась кончикам пальцев, что немного его успокоило. Он продолжил свой путь.
Он не знал, что эти несколько лучей фар, прорвавшиеся сквозь ночь, стали подобны маленькому молоточку, который легонько постучал по его десятилетнему спокойствию. Ветер, предвещающий горную бурю, давно просочился в деревню Юньци через щели оконных рам. То прошлое, которое он прятал под псевдонимами Шаньминь 001 и Дровосек, тот покой, который он оберегал десять лет — все это было подобно ипомее во дворе, казалось крепким, но не смогло бы устоять перед внезапно нагрянувшей бурей. Скоро все это будет полностью разрушено.