Услышав слова Чжай Хэмина, улыбка на лице Юй Юнин исчезла. Ее белоснежное, пухленькое личико в тот момент напряглось, круглые глаза были исполнены серьезности, и она неотрывно, не мигая, смотрела на Чжай Хэмина.
– Извинись! – потребовала Юй Юнин.
Чжай Хэмин услышал это, на мгновение остолбенел, а затем громко рассмеялся:
– Что ты сказала? Извиниться? Ты заставляешь этого сецзы извиниться?! Разве этот сецзы сказал что-то не так? С какой стати мне извиняться?!
– Ты сказал, что мой папа плохой! Ты должен извиниться перед моим папой! – серьезно заявила Юй Юнин.
Госпожа хоу Юнъань говорила, что ее папа плохой, но мама наставляла: госпожа хоу Юнъань – старшая, она бабушка, поэтому нельзя распускать руки без причины.
Но она никоим образом не позволить кому-либо говорить гадости о папе!
Чжай Хэмин внезапно всё понял:
– А ты из-за этого разозлилась! Хэ! Этот сецзы ни за что не станет извиняться! Этот сецзы не сказал ничего неверного! Твоя мать скиталась на чужбине, за какого хорошего мужчину она могла выйти замуж? Посмотри на то, во что ты одета: нищенски и ветхо! А на голове носятся какие-то дешевые потрепанные пушистые помпоны – если твой папа так хорош собой и способен, почему он не купит тебе нормальные вещи? Раз уж он никудышный, так что, этому сецзы и сказать об этом нельзя?
С каждым словом Чжай Хэмина выражение лица Юй Юнин становилось все серьезнее, ее бледное личико все сильнее алело, щеки надулись, и от гнева она стала похожа на маленькую иглобрюхую рыбу.
– Ты говоришь гадости о моем папе. Я даю тебе шанс, но ты не признаешь вину и не извиняешься, тогда я хорошенько тебя проучу!
– Ты меня проучишь? – Чжай Хэмин рассмеялся еще развязнее. – Да ты мне ростом едва по плечо! Ты, маленький росток... Нет, ты жирный росток! Как это ты собралась меня проучить, жиринка?
Юй Юнин ничего не ответила, сжала кулаки, подалась корпусом вперед и бросилась на Чжай Хэмина.
Бежала она невероятно быстро: Чжай Хэмин только успел изобразить удивление, как Юй Юнин с разбегу боднула его головой и отбросила прочь.
Чжай Хэмина словно кто-то швырнул: он кубарем пролетел назад добрых несколько чжанов и только после этого рухнул на землю.
Юй Юнин даже не подумала останавливаться и в мгновение ока оказалась рядом с Чжай Хэмином.
Тот от падения чувствовал боль во всем теле и, глядя на возникшую перед ним Юй Юнин, смертельно испугался:
– Ты...
Не успел он договорить, как Юй Юнин уже уперлась руками в боки и принялась пинать его ногами.
Казалось бы, совсем крошечная девчонка, но откуда в ней бралась такая силища? Чжай Хэмину казалось, что его лупят дубиной, от боли он залился горькими слезами.
Слуги и мальчики-помощники Чжай Хэмина бросились к нему на выручку, протягивая руки, чтобы схватить Юй Юнин.
Однако крошечная Юй Юнин была скользкой, как угорь: она не только увернулась от протянутых рук, но и, ловко выбрав момент, отвесила Чжай Хэмину еще пару пинков.
Услышав, что плач Чжай Хэмина стал еще громче, Юй Юнин вбежала в ворота Гоцзыцзяня и, застыв на пороге, свысока посмотрела на него.
– Ты говорил гадости о моем папе и маме, на этот раз это тебе лишь маленький урок. Если посмеешь повторить, не взыщи за немилость!
Слуги подняли Чжай Хэмина с земли. Его лицо было измазано соплями и слезами, роскошные одежды покрыты пылью, а сам он выглядел жалко и нелепо.
Окружавшие их люди, наблюдая за этой сценой, громко расхохотались.
Чжай Хэмин с самого рождения получил титул сецзы, все эти годы рос окруженный всеобщим обожанием и никогда прежде не испытывал подобного унижения, не говоря уже о таком позоре.
Охваченный жгучим стыдом и злобой, Чжай Хэмин вытянул палец и указал на Юй Юнин:
– Схватите ее! Бейте изо всех сил!
Слуги в растерянности переглянулись и с места не двинулись.
Находись Юй Юнин по-прежнему снаружи, они бы, конечно, бросились ее ловить.
Но теперь она стояла прямо за воротами Гоцзыцзяня, и переступить порог они уже не могли.
Шесть лет назад император издал указ: ученикам, обучающимся в Гоцзыцзяни, запрещалось приводить с собой на территорию личную стражу или слуг; ослушники навеки лишались права переступать порог Гоцзыцзяня.
Сам Чжай Хэмин, пожалуй, мог и не дорожить возможностью учиться в Гоцзыцзяни, однако слуги не смели из-за собственных прихотей лишать господина учебы.
Случись такое, их никчемным жизням пришел бы конец.
Видя, что слуги не подчиняются, Чжай Хэмин разъярился еще сильнее:
– Паршивые псы! Чего вы ждете?! Если немедленно не броситесь туда, этот сецзы посрубает вам собачьи головы!
– Сецзы Чжай.
Внезапно раздался холодный голос, мгновенно приковавший к себе всеобщее внимание.
Хотя Чжай Хэмину вовсе не хотелось этого, завидев приближающегося человека, он был вынужден исполнить ученический поклон:
– Ученик приветствует цзюцзюня Ли.
Пришедшего звали Ли Чэнмин, ему было около сорока лет. Занимая пост цзюцзюня Гоцзыцзяня, он являлся здесь чиновником высочайшего ранга.
Ли Чэнмин носил козлиную бородку, выглядел доброжелательно, но держался строго, а его голос звучал холодно:
– Приближается время утреннего чтения. Почему вы вместо занятий устраиваете здесь балаган?
Чжай Хэмин тут же указал на Юй Юнин:
– Цзюцзюнь Ли, вовсе не я не желаю идти на занятия – это она! Она меня избила!
При этих словах Чжай Хэмин вновь почувствовал себя обиженным и разъяренным, а в его глазах снова заблестели слезы.
Ли Чэнмин опустил взгляд на возвышавшуюся едва ли не до его бедра Юй Юнин:
– Ты кто? Тоже ученица Гоцзыцзяня?
Юй Юнин озарила Ли Чэнмина лучезарной улыбкой:
– Раньше не была, а с сегодняшнего дня буду!
Ли Чэнмин погладил свою козлиную бородку:
– Вчера из поместья маркиза Юнъань присылали людей со словами, что сегодня к учебе приступит внучка по прямой линии Юй Юнин. Так это ты?
– Это я! Я и есть Юй Юнин!
Ли Чэнмин помрачнел еще сильнее:
– Ты только сегодня поступила на учебу, почему же распускаешь руки и бьешь людей?
Юй Юнин продемонстрировала обиженный вид, но голос ее прозвучал звонко и твердо:
– Это он первый заговорил гадости про моего папу и маму!
Чжай Хэмин тут же запротестовал:
– Да ничего я не говорил не так! Твоя мать скиталась на чужбине и не получила должного воспитания, а твой папа – никому не известная серость...
– Сецзы Чжай! – рявкнул Ли Чэнмин, и его голос прогремел подобно раскату колокола.
Чжай Хэмин вздрогнул всем телом и мгновенно захлопнул рот.
Ли Чэнмин в упор смотрел на него:
– Сецзы Чжай, в Лицзи сказано: «Тот, кто оскорбляет чужих родителей, недостоин делить с ними солнце и небо». Ты же уподобился уличному бродяге?
Заметив, что Ли Чэнмин рассердился не на шутку, Чжай Хэмин инстинктивно выпрямился, но внутренне всё еще не желал смиряться и пробормотал:
– Но ученик ведь правду сказал...
– В И-чжуани сказано: «Речи и поступки – это узел и пружина благородного мужа». Твои скверные слова подобны отравленной стреле: сначала они ранят твою собственную добродетель, а затем нарушают законы! Ступай и перепиши «Лицзи. Сяоцзин» сто раз!
– Что?!
Лицо Чжай Хэмина перекосилось от ужаса.
Глава «Сяоцзин» насчитывала около трех тысяч иероглифов, и переписать ее сотню раз... до каких же пор придется сидеть за этой работой!
– Сецзы Чжай не согласен? – взгляд Ли Чэнмина похолодел. – Если не хочешь, можешь больше не переступать этот порог!
– Ученик согласен! – торопливо выпалил Чжай Хэмин.
Если его действительно отлучат от Гоцзыцзяня, то по возвращении домой ему точно исполосованную спину оставят!
Обуреваемый злобой и обидой, Чжай Хэмин вперил в Юй Юнин пылающий взгляд:
– Цзюцзюнь, так что, то, что она меня побила, просто сойдет ей с рук?
– А чего же ты хочешь?
Чжай Хэмин не смел выразить недовольство открыто, поэтому лишь яростно зыркнул на Юй Юнин.
Ну погоди у меня, поганая девчонка!