Несколько человеческих голов медленно выглянули из-под подоконника. Бледно-лицые, с ярко-алыми щеками, в углах рта застыли жуткие, неестественные улыбки — мрачные и пугающие, сопровождаемые зловещим хихиканьем.
При звуке этого смеха у меня по всему телу пробежали мурашки, кожу усыпало гусиной кожей. Крепко прижимая к груди стоявшую в руках родовую табличку, я залез под одеяло.
Все говорят, что с глаз долой — из сердца вон, но даже укрывшись с головой, я продолжал видеть в воображении лица тех духов из-за окна. Сердце моё отчаянно колотилось, дыхание стало совсем частым, а выступивший холодный пот насквозь пропитал одежду, прилипнув к ватному одеялу. Было ужасно неудобно, но сейчас я уже не мог обращать на это внимания — спасение жизни было превыше всего.
Не знаю, сколько пробыл под одеялом, но стоило раздаться петушиному крику, как я наконец тяжело выдохнул.
Старшее поколение часто говорит, что призраки боятся петушиного крика. Согласно преданию, на юго-восточном море находятся Врата Призраков, а на них сидит Небесный Петух. Стоит только этому петуху прокричать, как затянут и все петухи поднебесья. Услышав петушиный крик, нечисть понимает, что пора возвращаться к Вратам Призраков, — вот такое поверье издавна ходит вроде бы среди простого народа.
Пусть я и не знал, правдива эта история или нет, но по крайней мере она подарила мне надежду. Затаив дыхание и собравшись с духом, я сбросил укрывавшее меня одеяло и с замирающим сердцем посмотрел в сторону окна.
На улице ещё не совсем рассвело, но на востоке уже проступила белесоватая полоска зари, а те несколько голов, что только что выглядывали из-за окна, бесследно исчезли. Судя по всему, духи во дворе должны были разойтись.
Заметив, что светает, я взмахнул рукой, вытирая выступивший на лбу пот, и только попытался встать с кровати, чтобы оценить обстановку во дворе, как раздался громкий, настойчивый стук в дверь. От испарига я весь задрожал и уже было собрался обратно под одеяло, но тут из-за двери неожиданно послышался голос деда:
— Шаоань, живо открой дверь, быстрее!
Голос деда был слабым, не таким звучным и полным сил, как обычно, но, прожив с ним больше десяти лет, я отлично научился узнавать его тембр.
Безмерно обрадовавшись, я вскочил и, даже не утруждая себя обуться, подбежал к выходу и распахнул дверь. Однако картина, представшая моим глазам, врезалась мне в память на всю жизнь: дед стоял на пороге с ног до головы в крови, его левая рука отсутствовала, а одежда пестрела кровавыми дырами. Лицо его было мертвенно-бледным и измазанным грязью.
Рядом с ним стояла девочка лет десяти-двенадцати. Раньше я её никогда не видел — она была не из нашей деревни. Ростом с меня, одетая в бледно-розовый наряд, она выглядела необыкновенно мило и красиво.
Густые чёрные волосы, пара бровей, изогнутых подобно ивовым листьям, а под ними — глаза, чистые, как небо, и глубокие, как океан, искрящиеся живым блеском; прямой аккуратный нос и вишнёвые губки, гармонично сочетавшиеся с её овальным лицом, складывались в потрясающую красоту. Вот только выражение её лица было холодным, без малейших эмоций, что придавало ей отстранённый, ледяной и неприступный вид.
— Дед, да что с тобой?! Где твоя рука?! — испуганно закричал я, чувствуя, как мои глаза наливаются слезами, а уголки рта непрерывно подрагивают.
С самого детства мы с дедом жили вдвоём, полагаясь друг на друга. И пусть обычно он вечно пропадал в старом лесу и дома за месяц не набиралось и пары дней, он всегда горячо заботился обо мне. Видеть теперь деда не просто перепачканным в крови, но еще и потерявшим руку — как мог я не тревожиться и не терзаться страхом?
— Загони свои сопли обратно! Подумаешь, рука! Ради того, чтобы спасти тебе жизнь, я готов умереть без малейшего сожаления! Живо ступай в дом, приготовь мне бинты для перевязки и принеси бутылку крепкого вина!
Взгляд деда был твёрд, но зубы крепко стиснуты — было видно, что он изо всех сил терпит боль.
Глядя на капающую с культи кровь, я поспешно вернулся в комнату, нашёл бинты и крепкое вино, после чего помог деду сесть.
Усевшись, дед взял со стола бутылку байцзю, зубами сорвал крышку и плеснул прямо на обрубок руки. Обжигающее крепкое вино хлынуло на рану, но дед лишь крепко сжал челюсти, не издав ни звука, хотя его щеки прилипли к лицу, глаза налились кровью, а на лбу выступили бисерины пота размером с боб.
Продезинфицировав рану крепким алкоголем, я приподнял порванную одежду на месте ампутированной руки деда. Увидев эту культю, я больше не смог сдерживаться — слёзы хлынули из глаз прорвавшейся плотиной. Дед поднял на меня взгляд и глухо произнул:
— Чего ревёшь? Мужские слёзы — золотые крупицы, они дорогого стоят. Я всего лишь лишился руки, но спасти твою жизнь того стоило. Давай живо перевязывай!
Я кивнул, стёр с лица слёзы и принялся перевязывать деда. Спустя пару минут я обрезал ножницами бинт, завязал узел и спросил:
— Дед, что вообще произошло? Ты же говорил, что вчера уходил в старый лес, неужели наткнулся на крупного зверя?
Старый лес находился примерно в получасе ходьбы от деревни. Хоть расстояние и небольшое, туда почти никто не ходил, кроме деда. Причина крылась в изобилии свирепых зверей: по рассказам стариков, еще несколько десятков лет назад в деревне было немало охотников, промышлявших звероловством. Но позже в старом лесу объявилось множество крупных хищников, охотники несли тяжёлые потери, и с тех пор никто больше не смел соваться туда за добычей. Мой дед оставался единственным исключением.
— Крупный зверь? Да твой дед ходил в старый лес столько лет, разве его когда-нибудь ранил зверь? Больше не расспрашивай об этом.
С этими словами дед повернулся и бросил взгляд на стоявшую рядом молчаливую девочку, затем снова посмотрел на меня и со вздохом произнес:
— Шаоань, хоть наша с тобой внучья связь в этой жизни еще не исчерпалась, остаться здесь и сопровождать тебя дальше я не могу. Мне нужно уйти на какое-то время, и пока меня не будет, она останется с тобой. Хоть она и ровесница тебе, во всем уступай ей и ни в коем случае не смей обижать!
Услышав это, у меня в голове словно громыхнуло. Что значат дедовы слова? Неужели он бросает меня?!
— Дед, куда ты собрался? Надолго ли? И что мне делать после твоего ухода?! — со слезами крикнул я, глядя на него.
— Ничего не спрашивай, я всё равно не скажу. Если хочешь выжить, другого пути нет. С сегодняшнего дня вы будете жить вдвоём, поддерживая друг друга. Когда придёт время, я вернусь навестить тебя. Да, каждый месяц я буду закапывать немного денег под большим вязом на окраине деревни — придёшь и выкопаешь их ночью, когда никого не будет.
Голос деда звучал непреклонно, не оставляя мне ни малейшего шанса на уговоры.
Закончив говорить, дед повернулся лицом к девочке и... опустился перед ней на колени прямо посреди двора! Эта сцена повергла меня в абсолютный шок. Говорят, у мужчин под коленями золото, а дед обладал крутым нравом — с чего бы ему вставать на колени перед маленькой девочкой? Мне куда больше хотелось верить, что он просто оступился и упал.
Я уже собирался броситься вперёд, чтобы поднять деда, как он резко повернулся ко мне. В его взгляде читалась такая свирепость, что он гневно рявкнул:
— Стой на месте! Дерзнёшь помочь мне подняться — ноги переломаю!
Дед вытаращил глаза так, будто собрался кого-то убить. Заметив, что я застыл на месте, он оперся о землю одной рукой и трижды поклонился девочке в ноги, глухо произнеся:
— Жизнь моего внука Шаоань теперь в ваших руках. Цинь Тяньмин клянется служить вам верой и правдой до конца своих дней!
Девочка ничего не ответила, выражение её лица осталось совершенно безучастным, она лишь чуть-чуть кивнула. Увидев, что она приняла его обещание, на суровом лице деда на мгновение промелькнула улыбка.
Поднявшись на ноги, он взглянул на небо — рассвет уже подступал. Тогда он зашел в спальню, взял пару смен одежды, завернул их в узел и закинул за спину. Бросив на меня тяжелый, полный сосредоточенности взгляд, он произнес:
— Я ухожу. Не провожай. Мы с тобой еще встретимся.
Не успел замереть звук его голоса, как дед, не оглядываясь, резко развернулся и зашагал со двора. В тот самый миг, когда он повернулся, я заметил в его глазах слёзы. Впервые с самого детства я видел, как дед плачет. Говорят, что мужчины не спешат ронять слёзы, просто ещё не настал час великой скорби. Всю жизнь мой дед был непреклонным, но под конец всё же сломался из-за меня.
Я не стал провожать деда. Я молча смотрел, как его фигура скрывается за углом стены, и даже не плакал — я знал, что дед не любит, когда я проливаю слёзы.
Когда дед ушел, на душе у меня скребли кошки. Чувствуя себя опустошенным, я столбом застыл на месте, тупо глядя перед собой. Спустя мгновение моё сердце судорожно сжалось, и волна боли пронзила грудь — только тогда я понял, что некоторые вещи и людей начинаешь ценить и бояться потерять лишь тогда, когда они уходят навсегда.
Простояв так неподвижно довольно долго, я наконец немного пришёл в себя. Повернувшись к стоявшей рядом девочке, я подумал, что раз уж всё зашло так далеко, другого выхода нет, а жить дальше всё равно надо.
— Привет, меня зовут Цинь Шаоань, а как тебя? — глядя на девочку, спросил я.
Она ничего не ответила, лишь окинула взглядом всё вокруг. Заметив, что она что-то ищет, я уже собирался спросить её, как из её живота донеслось отчётливое урчание. Тут-то до меня и дошло, что она проголодалась и ищет еды.
После ночных потрясений у меня у самого в животе отчаянно урчало, но из-за пережитого страха я совсем забыл о еде. Видя, что девочка голодна, я поспешно прошёл на кухню, взял несколько кукурузных лепёшек, две отдал ей, а одну оставил себе.
Взяв лепёшки, девочка сразу принялась их уплетать. Хоть лепёшки были холодными, елá она с таким аппетитом, что любо-дорого посмотреть.
Я ещё не успел притронуться к своей еде, как девочка умяла обе лепёшки и уставилась в упор на ту единственную, что оставалась у меня в руках. Сам я тоже был голоден и не ел с самого вчерашнего дня, но при мысли о том, что девочка только что пришла в мой дом, считается гостьей, да к тому же дед велел мне во всём ей уступать, я после некоторого внутреннего колебания протянул ей свою лепёшку.
Девочка взяла её и уже собиралась надкусить, как в этот момент мой живот снова громко заурчал. Подняв на меня взгляд, она разломила лепёшку пополам и протянула мне обратно один кусок.
Взяв его, я откусил кусочек. Еще толком не прожевав, я спросил:
— Слушай... ты откуда местная? И кем приходишься моему деду? Зачем он привёл тебя в дом и почему перед тобой на колени пал... Ты часом не похищена моим дедом?
Этот шквал вопросов не удостоился ни единого ответа. Доев лепёшку, девочка подошла к столу, налила себе чашку воды, выпила её и села на стул отдыхать, словно вовсе не слышала моих слов.
Видя, что она молчит и никак не реагирует, я подумал: а вдруг она немая? Если это так, общаться с ней будет ох как непросто.
— Ты вообще уметь говорить? — спросил я, указывая пальцем на собственный рот.