Сяо Вэньжуй вернулся в столицу, и Ли Таогэ почувствовал утрату.
Дедушка Сяо был не только проводником, указующим путь в тумане, но и товарищем, разделившим беды. С тех пор как он перебрался в Юннин, Ли Таогэ давно не вкушал радости близкой дружбы и родной души. За этот короткий месяц с лишним Сяо Вэньжуй всё же заронил в его сердце искру.
Оказывается, одиночество — не такая уж и сладкая вещь.
Что касается коварства и интриг при дворе, о которых постоянно твердил дедушка Сяо, Ли Таогэ пока в них не разбирался, поэтому просто запоминал назубок, надеясь со временем понять.
Когда они вышли из укрытия, вьюга стала ещё свирепее. Некоторые каторжники были родом из-за границы, привыкли к лютому холоду и чувствовали себя вполне сносно. Но были и южане, которых бросили в тюрьму в одних халатах, а в ссылку выдали лишь арестантский халат. Без защиты от холода они легко теряли пальцы и уши, а то и превращались в ледяные статуи на обочине.
Ссылка, особенно в западные земли, была смертельно опасна: шанс замёрзнуть насмерть достигал пятидесяти процентов — даже опаснее, чем на поле боя.
В тот день стоял лютый мороз, и Чжоу Дянь, боясь новых смертей, привёл каторжников укрыться от непогоды в даосский храм.
Храм был крохотным, в красные врата мог пройти только один человек. Когда вошли в главный зал, оказалось, что там есть иное пространство. В нём стояли статуи Пяти Небесных Владык: в центре — Первоначальный Благодатный Небесный Владыка Духа, на востоке — Восточный Первоначальный Благодатный Небесный Владыка Зелени, на юге — Южный Истинный Благодатный Небесный Владыка Эликсира, на западе — Западный Императорский Благодатный Небесный Владыка Сияния, на севере — Северный Таинственный Благодатный Небесный Владыка Пяти Духов. Глиняные статуи были как живые, но позолота с них почти облупилась, и не осталось былого величия и торжественности.
С тех пор как воцарился Святой, из-за того, что Фэн Цзисян вышел из даосской школы, весь Да Нин переменился: от почитания буддизма и пренебрежения даосизмом — к почитанию даосизма и пренебрежению буддизмом. Обычно заброшенные и обветшалые даосские храмы теперь были полны курительных палочек. Этот храм, хоть и затерянный в глухих горах, получал немало подношений Пяти Небесным Владыкам: жертвенный стол ломился от яств.
За приём отвечал немногословный даос лет тридцати-сорока, высокий и худой, с бровями домиком и горьким выражением лица. Увидев, что полицейские просятся на постой да ещё с полудюжиной каторжников, он отнёсся к ним прохладно, приготовил несколько комнат для гостей, небрежно перекинулся парой слов и убежал обратно в келью заниматься самосовершенствованием.
Ли Таогэ грелся у костра вместе с каторжниками, когда Чжоу Дянь отвёл его в гостевую комнату, дал полкуриной ножки и велел съесть, пока горячая. Ли Таогэ хотел было сказать, что отнесёт её дедушке Сяо, но вдруг понял, что старик уже уехал в столицу, и в душе кольнула тоска.
— Не голоден? — спросил Чжоу Дянь, бесстрастно протирая меч шёлковой тканью.
— Голоден, — Ли Таогэ слабо улыбнулся и с силой впился зубами в ножку. Мясо, пропитанное куриным жиром, было нежным и сочным.
— У всех в резиденции премьер-министра такие отвратительные манеры? — тихо спросил Чжоу Дянь. С виду он насмехался над Ли Таогэ, но слова его словно имели другой смысл.
О том, что его доставили в Министерство наказаний в паланкине, наверное, знала половина города. Ли Таогэ это не удивляло, он усмехнулся:
— Господин Чжоу, я с детства рос на всём готовом, правил не знаю. Прошу простить моё невежество. Кстати, меня всё время мучает один вопрос: почему вы ко мне так добры, не только сняли колодки, но и часто угощаете мясом? Только потому, что я из семьи Ли?
Чжоу Дянь бросил на него многозначительный взгляд и голос его вдруг стал низким:
— Перед отъездом Ло Ли наказал: если ты умрёшь в пути, всю мою семью из семи человек изрубят на куски.
Ли Таогэ обдало холодным потом, он даже перестал жевать ароматную ножку. Он и представить не мог, что старый управляющий, нёсший его паланкин, окажется таким жестоким.
Было ли это решением самого Ло Ли или приказом от отца?
Чжоу Дянь легонько протирал лезвие меча и холодно бросил:
— Доедай и ложись спать. Смотри не умри с голоду или от холода, иначе всей моей семье из семи человек придётся лечь с тобой в могилу.
Ли Таогэ был встревожен:
— Господин Чжоу, про... простите.
Чжоу Дянь убрал меч в ножны, хлебнул «обжигающего ножа» — местного пойла — и спокойно сказал:
— Нечего тебе передо мной извиняться. Сильный пожирает слабого, и только. Если однажды я не смогу стерпеть обиду и прикончу тебя, чтобы смыть позор, надеюсь, ты на меня не обидишься.
Спокойные слова таили в себе яростную злобу.
Ли Таогэ вдруг показалось, что куриная ножка в руках потеряла весь вкус. Он поспешил откланяться — мало ли что взбредёт в пьяную голову господину Чжоу? Тот в бешенстве рубанёт мечом, и семья Чжоу пострадает.
Снаружи кружился снег, ветер стих. Самое время любоваться снегопадом.
Ли Таогэ сам видел воинскую доблесть Чжоу Дяня: тот в одиночку мигом зарубил шестерых умелых убийц и обратил в бегство Старую Ведьму Шаюй, что так долго готовила засаду. Кое-какой опыт у Ли Таогэ был, он видывал охотников, что живьём брали тигров, но даже те не владели убийством так искусно, как Чжоу Дянь. Если бы дело дошло до стычки, эти охотники, способные голыми руками разорвать волка или леопарда, наверняка не ушли бы от одного удара его меча.
Почему же такой могучий воин, загнанный в угол управляющим Ло, так долго не решался обнажить меч перед стражником заставы Ду Сином?
Только из-за одного слова — «власть».
За властью стоят Святой, вся придворная знать, Гвардия Да Нин, Северная армия Цэ. Не будь за ними такой силы, посмел бы Чжоу Дянь не вынуть меч?
Ли Таогэ не мог этого понять и решил не ломать голову. В конце концов, он всего лишь ссыльный, которому суждено невесть что, — похоже, его доля ещё горше, чем у господина Чжоу. В итоге он лишь вздохнул.
На обратном пути в гостевую комнату дверь главного зала была открыта. Ли Таогэ шагнул внутрь и отвесил несколько земных поклонов Пяти Небесным Владыкам. Долго прикидывал, какое бы желание загадать, но потом усмехнулся про себя: поклонился — и ладно, а выпрашивать желания — не превратится ли это в торг? Пусть эти поклоны будут знаком уважения к божествам.
Снаружи вдруг послышался лёгкий шорох, крадущийся, словно кто-то старался ступать неслышно.
Убийца?
Явление Небесного Владыки?
Нечисть?
За одно мгновение Ли Таогэ перебрал несколько вариантов. Затаив дыхание, он на цыпочках отошёл от циновки и спрятался за спиной статуи.
В ярком лунном свете было видно, как в главный зал вошла тонкая фигурка и, повернувшись к Пяти Небесным Владыкам, принялась что-то бормотать. Лица было не разглядеть — оно было в тени.
Пробормотав что-то, фигурка переступила через циновку, схватила подношение с жертвенного стола и принялась торопливо запихивать его в рот.
Вор!
Да ещё ворует подношения!
Пять Небесных Владык — один из патриархов даосской школы, их почитают миллионы. И кто-то посмел украсть их яства!
Нынче хорошо, если удаётся набить брюхо грубой похлёбкой и не умереть с голоду. Люди отрывают от себя лучшее, делают угощения, чтобы почтить Владык и молить о мире в стране и доме, — как же можно это воровать!
Очнувшись, Ли Таогэ рванулся вперёд и гневно крикнул:
— Ах ты, наглец! Посметь посягнуть на подношение самих Владык!..
Он не успел произнести «воровать», как в рот ему влетел кусок угощения.
— Тише ты! — взволнованный и мягкий голос, в котором слышался незнакомый аромат.
У говорившей были глаза, подобные осенней воде, — чистые, как драгоценные камни.
Женщина?
Подойдя ближе, Ли Таогэ разглядел на ней синюю даосскую рясу и головной убор — точь-в-точь как у того даоса, что их встречал.
Только вот шея у этой даосской монахини была такой белой и нежной...
Он читал в книгах слова: «не смотри на то, что не должно». Раньше не понимал их смысла, а этой ночью наконец постиг мудрость древних. Он поспешно отвернулся, но белизна той шеи всё никак не выходила из головы.
Молодой даосской монахине было лет пятнадцать-шестнадцать — в самом расцвете девичества, бутон, готовый распуститься. Зажав Ли Таогэ рот рукой, она торопливо проглотила угощение и попыталась состроить свирепую гримасу:
— Ну что, ночной бродяга, явился посмел украсть подношение Владык? Попался! Тебе конец!
С белых, как жемчуг, клычков, испачканных крошками, свирепость была совсем не к лицу.
Ли Таогэ опешил: она сама ест подношения, а валит на него? Это же, как говорится, «вор кричит: держи вора!».
— Да я не... это же ты...
Не договорив, он снова получил ладонью по рту. У девчонки была удивительная сила: руки словно из стали. А угощение, промёрзшее насквозь, было твёрдым как камень, и от такого нажатия он чуть не выбил себе передние зубы.
У Ли Таогэ в голове промелькнула только одна мысль: эта девчонка — что, силач, спустившийся с небес, или перерождение самого Владыки?
Как можно с такой скоростью пожирать твёрдые, как железо, подношения?
Чудеса, да и только.
— Молчи! Я буду говорить! — тоном, не терпящим возражений, но голосом чистым и звонким, как ветер, играющий колокольчиками, заявила монахиня. В глазах её заплясали смешинки: — Ты украл подношения и был пойман с поличным вашим покорным слугой. Улик — полный набор, запираться бесполезно! По уставу Даосского монастыря Цзыян, наказание: три дня убирать отхожие места, три дня чистить снег, три дня протирать статую Владыки. Отпустим тебя только после того, как я лично проверю, всё ли сделано. Понял?
Глотка Ли Таогэ была забита угощением, и он не мог вымолвить ни слова от досады.
Это Даосский монастырь Цзыян — святая обитель даосов или разбойничий притон? Пришёл почтить Владык — а его же и впрягли в работу!
Нравы в приграничных землях и впрямь суровы.
— Ого! Оказывается, у даосских монахинь в этом храме заведено держать любовников? Цы-цы-цы, вот это я понимаю — просветление! — раздался из-за двери пронзительный, насмешливый голос.
Монахиня повернулась на голос, сморщила свой точеный носик и фыркнула:
— Только что поймали одного вора, и тут же явился ещё один бес! Да ещё и любитель сплетничать, длинноязыкий бес! Будешь молоть языком — смотри, как бы я тебе его не отрезала!
За дверью стояла какая-то призрачная тень: ни человек, ни привидение, она колыхалась в воздухе.
Тень скользнула в зал, проявились черты лица: бледный, как бумага, с мрачным и злобным взглядом. Получеловек-полупризрак издал странный смешок:
— Малышка-даос встретилась с милым под луной, а я нарушил ваше свидание, и вот — гнев праведный. Когда вернусь, обязательно напишу книгу о ваших любовных похождениях, чтобы заморить червячка, пусть о юной госпоже узнает весь свет.
Неудивительно, что он так судачил: монахиня и Ли Таогэ стояли лицом к лицу, меньше чем в полушаге друг от друга, поза была двусмысленная.
Монахиня оттолкнула Ли Таогэ, прочистила горло и, нахмурив тонкие, как ивовый лист, брови, сказала:
— Не смей болтать попусту! Ты, духовный культиватор, осмелился явиться в Даосский монастырь Цзыян и буянить? С дуба рухнул, что ли?
Мир велик и полон чудес. Чтобы достичь вершины Великого Пути, многие культиваторы выбирают окольные пути.
Взять, к примеру, духовных культиваторов: они в основном питаются силой инь, а пилюли и техники — лишь подспорье. Если повезёт, за год они могут достичь того, на что обычному воину понадобится десять лет упорных тренировок. К тому же духовные культиваторы легко проходят бутылочное горлышко и никогда не впадают в демоническое наваждение — лучший выбор для нетерпеливых и жаждущих быстрой наживы.
Но есть и недостатки: как правило, они живут недолго, полученные обманным путём способности редко могут сравниться с воинами того же уровня. К тому же власти строго преследуют их, поэтому желающих стать духовными культиваторами очень мало.
В наши дни и уличные акробаты, и певички из весёлых кварталов любят приукрашивать себя. Не избежал этой участи и этот духовный культиватор, взявший себе изящное прозвище Цзилэ-цзюнь — «Предельная Радость», намекая на то, что он может провожать души в райскую обитель.
— Даосский монастырь Цзыян? Кто здесь настоятель? Каков его уровень? Какая-то захудалая обитель в Нинго — и удостоилась моего страха? — презрительно сказал Цзилэ-цзюнь.
Впрочем, его презрение было небезосновательным. Великая Нин была слаба, раздираема внутренними и внешними проблемами, по силе она была последней среди четырёх великих династий. Великая Дачжоу с её величавостью, Пяоюэ с её железными конями и воинами, Восточная Династия Цветов с её россыпью талантов — каждая могла прижать Нин.
Культиваторы и подданные Великой Нин за её пределами чувствовали себя не в своей тарелке.
— Эй, ты, дохляк! Ты только что разбудил во мне зверя! — засучив рукава даосской рясы и сжав кулаки, завопила монахиня. — Хочешь, одним ударом отправлю тебя в небытие?
Кулачок был размером с паровую булочку, нежный и белый, запястье тонкое, как кусочек нефрита, — никакой угрозы.
Цзилэ-цзюнь, широко ухмыляясь, насмехался:
— Деточка, я хотел было отправить вашу парочку в преисподнюю, чтобы вы и там ворковали. Но вид у тебя смазливый, да и бойкая ты, забавная. Лучше стань моей печью для эликсиров, я тебя такой жизни наущу — райской.
— Что значит «смазливый»? Надо говорить «самая красивая»! — запротестовала монахиня против его слов.
— Ха-ха-ха-ха! Ну хорошо, хорошо. Острый перчик — на любителя. Дай я убью твоего милого и заберу тебя домой — буду потихоньку дрессировать, — с похотливой улыбкой сказал Цзилэ-цзюнь и перевёл взгляд на Ли Таогэ, полный жажды убийства. — Сынок семьи Ли, отправляйся в путь.
Он знает, что он из семьи Ли.
Снова убийца?
Ли Таогэ нахмурился и незаметно схватился за метлу.
Кто бы ни послал этого мастера, он, возможно, даже опаснее Чжоу Дяня. Хотя это всё равно что богомолу пытаться остановить колесницу, нужно биться насмерть.
Цзилэ-цзюнь взмахнул рукавом, и спереди, сзади, слева и справа появились несколько Воронов скверны.
— Похотливый чёрт! Посметь убивать перед ликом самих Владык! — выругалась монахиня, не прекращая действовать руками. Она сложила печать Великой Печати Пустоты, закрыла глаза и забормотала: — Получай — развею твою душу в пух и прах! Отведай-ка мой Метод Горы — Истинную Формулу Пяти Молний Небесного Владыки!
Как только печать была сложена, в зале начали смутно проступать вспышки молний и раскаты грома.
Статуи Пяти Небесных Владык в отсветах молний выглядели особенно грозно.
Всё в мире имеет противовес. Духовные культиваторы идут по пути инь, они больше всего боятся праведных солнечных искусств. Истинная Формула Пяти Молний Небесного Владыки — это сугубое мужское, праведное даосское учение. Даже если противник превосходит тебя по уровню, можно наверстать за счёт противодействия инь и ян.
Цзилэ-цзюнь думал, что нарвался на слабака, а тут такой твёрдый орешек. Монахиня с ходу сложила Великую Печать Пустоты и уже готовилась применить Истинную Формулу Пяти Молний — он испугался, аж до печёнок пробрало.
Ведь для изучения Истинной Формулы Пяти Молний Небесного Владыки нужно быть минимум на поздней стадии Царства Духовных Осей, а для полного овладения — достичь хотя бы Царства Свободного Полета. Иначе основа из плоти непрочна, и можно легко получить обратный удар.
Ли Таогэ ждал, когда же покажется великая магия молодой монахини, но вдруг получил мощный пинок под зад:
— Глупец! Беги, живо!
Ли Таогэ захлопал глазами, в которых читалось полное недоумение.
В следующее мгновение кто-то схватил его за шиворот и вздёрнул в воздух. Монахиня зашептала ему на ухо:
— Мой Истинная Формула Пяти Молний Небесного Владыки ещё не до конца освоен, могу только комаров да мух бить, даже мышь не прикончу. А этот духовный культиватор может призвать тридцать шесть Воронов скверны — значит, он как минимум на уровне полного Царства Духовных Осей. Не убежим — умрём!
Тут до Ли Таогэ дошло: эта девчонка подняла такой шум, чтобы просто попугать.
Цзилэ-цзюнь призраком выскользнул из зала: он боялся, что эти могучие молнии испепелят его в пыль.
Подождал он, подождал — молний что-то не видать. Гром гремит, да не разродится.
Заклинание, которое сложила монахиня, было сродни тому, как если бы Владыка спустился на землю, пукнул и поспешил обратно на Девять небес.
Цзилэ-цзюнь не рассердился, а, наоборот, рассмеялся, пробормотав себе под нос:
— Забавная девчонка. Интересно, какова она будет на ложе?