Тридцать лет назад Столичный город переименовали в Юннин, разделив на два больших района — Восточный и Западный.
В Восточном селились сановные особы и вельможи, в Западном — простой люд и ремесленники.
Глава предыдущего поколения семьи Ли, Ли Цзитун, дед Ли Таогэ, занимал должность премьер-министра, поэтому их особняк и называли резиденцией премьер-министра. Он располагался в лучшем месте Восточного района, был обширен и просторен, в нём росли диковинные деревья, и этот дом с превосходным фэншуй вызывал жгучую зависть у новых богатых кланов.
Подойдя к задним воротам резиденции, Ли Таогэ похлопал себя по щекам, и усталость в его персиковых глазах исчезла без следа, вернувшись к обычному выражению.
Ли Таогэ родился не в резиденции премьер-министра. В детстве он рос в деревне, питаясь от каждого дома, и только в десять лет Ли Бояо послал людей разыскать его и поселил в родовом поместье.
В роду Ли на протяжении нескольких поколений по мужской линии был только один наследник, поэтому потомков было мало. Законной жене с трудом удалось родить двойню, но мальчик, к несчастью, умер в раннем возрасте, оставив только дочь, которую переименовали в Жунцин, чтобы вложить в это имя тоску по сыну.
Боль от потери сына до неузнаваемости изменила характер законной жены: она стала вздорной и деспотичной, вспыльчивой и язвительной, постоянно бранила слуг, а к Ли Таогэ, появившемуся на полпути, относилась с враждебностью. Его месячное содержание составляло меньше одного ляна серебра, даже меньше, чем давали тому, кто выносил ночные горшки; выделенную ему комнату соседствовали с жильём для слуг, а стоило открыть окно, как доносилась вонь из конюшни.
На это Ли Таогэ нисколько не жаловался. С детства он скитался с протянутой рукой, сполна изведав тепло и холод человеческих отношений, и иметь крышу над головой, есть горячую кашу и белые пампушки — уже было хорошо. Эта резиденция, полная равнодушия, по сравнению с протекавшими и продуваемыми всеми ветрами храмами земли была во много раз лучше.
Он довольствовался малым и умел встречать любую несправедливость спокойствием.
Не вступать в борьбу — таким запомнился Ли Таогэ всем окружающим.
Бойко здороваясь со слугами, Ли Таогэ прямым ходом направился к Терему вышивания, где находилась Ли Жунцин. Он тихонько постучал по сливовому дереву, и вскоре перед ним появилась стройная фигура.
Красавица, о которой тосковал Чай Цзыи, была редкостной, несравненной красавицей.
У неё были маленькие вишнёвые уста, длинная лебединая шея, в глазах — осенняя вода, кожа — белее снега, особенно тонкая талия, что можно было обхватить одной рукой: она казалась уже, чем у енотовидной кошки, которую она держала на руках. Некоторые говорили, что Трём столичным диковинам следовало бы именоваться Четырьмя столичными диковинами, ведь старшая дочь семьи Ли единолично владела двумя из них — мастерством в музыке и этой сводящей с ума талией.
Ли Жунцин в белоснежной лисьей шубе посмотрела на Ли Мубэя, открыла рот, но тут же плотно сжала губы. Печаль в её глазах была очевидна.
Она хотела спросить, но не решалась.
Она боялась, что семья Ли уже не будет резиденцией премьер-министра, что всех домашних засадят в тюрьму и сделают узниками.
Ли Таогэ понял, что её тревожит, и мягко сказал:
— С отцом всё в порядке.
Словно тысячепудовый камень свалился с души. Ли Жунцин почувствовала, как её тело обессилело, и она едва не рухнула на колени.
Когда богатый клан низводили до преступников, больше всего страдали не мужчины, а женщины.
Сколько девушек из тех знатных родов, что были разгромлены Кровавым Канцлером, по ночам рыдали в публичных домах, скольких продали в рабство слугами, и жили они хуже бездомных псов.
Увидев, что сестра вот-вот упадёт, Ли Таогэ протянул руку, но отдёрнул, не стал её поддерживать.
Между законными и внебрачными детьми пролегал непреодолимый овраг, и даже если они были родными братом и сестрой, надлежало соблюдать ритуал, передававшийся тысячелетиями.
Взять хотя бы содержание: месячный оклад Ли Таогэ составлял один лянь, а той енотовидной кошки по кличке Сюнян, которую держала на руках Ли Жунцин, — три ляна.
Отсюда видно, какое положение занимал внебрачный сын в доме.
Ли Жунцин оперлась на покрытое снежными узорами сливовое дерево и с трудом выдавила улыбку:
— Ты устал.
Ли Таогэ покачал головой и тихо произнёс:
— Нет.
Затем оба погрузились в молчание.
Брат с сестрой за год виделись всего несколько раз, да и то лишь мельком. Ли Жунцин ни разу не назвала его братом, и он ни разу не осмелился назвать её сестрой. Только позавчера, когда обсуждали, как спасать Ли Бояо, они сидели и беседовали по душам.
Хотя их называли братом и сестрой, на деле их положение различалось как небо и земля, они почти ничем не отличались от чужих людей.
Ли Жунцин сделала глубокий выдох, прогоняя мрак с души, и её лицо порозовело. Она спросила:
— А когда отец… выйдет из тюрьмы? Я сообщу матери, чтобы она подготовилась.
Ли Бояо был Чиновником второго ранга и главой клана. Его заключение и последующее освобождение — для семьи было большим событием.
В том, когда отправлять паланкин, в какое время выезжать, когда возвращаться домой, — во всём этом были свои тонкости. К тому же следовало пригласить знатока фэншуй, чтобы выбрать путь, развесить дома красный шёлк, совершить омовение и переодеться, приготовить жертвенные дары, чтобы почтить предков, — лишь после выполнения всех этих хлопотных обрядов можно было считаться, что сглажена дурная аура.
В больших семьях — большие правила.
Ли Таогэ теребил выбившийся из рукава хлопок и ответил:
— Не знаю. Наверное, скоро. Если задержится — завтра, если побыстрее — сегодня ночью уже будет дома.
Услышав это, Ли Жунцин с нетерпением сказала:
— Тогда мне нужно скорее предупредить матушку, чтобы не упустить время.
Ли Таогэ едва заметно кинул.
Ли Жунцин, прижимая к себе енотовидную кошку, быстро сделала несколько шагов, потом вдруг вспомнила что-то и, обернувшись, спросила:
— Святой… так легко согласился отпустить отца. Твоё гадание, которое могло изменить судьбу страны, было очень полезным?
Ли Таогэ беззаботно усмехнулся:
— Я даже не видел Святого, не то что подносил гадание. Может быть, помогло слово господина Чая, или же Святой просто умерил гнев, вспомнив, сколько лет отец трудился на благо государства и совершил немало заслуг, и поступил по обстоятельствам.
Ли Жунцин, успокоившись, сказала:
— Вот и хорошо.
Лишь бы отец благополучно вышел из тюрьмы. Остальное её не волновало.
— А насчёт господина Чая… Ты собираешься соблюдать брачный договор? — запинаясь, спросил Ли Таогэ.
В конце концов, он не хотел, чтобы его сестра в самом расцвете юности выходила замуж за почти пятидесятилетнего старикашку. Хотя эта сестра была ему почти чужой.
Семья Чай купалась в императорской милости, Чай Цзыи был в большой чести, но стоило Ли Жунцин выйти за него замуж, как она не только оказывалась под гнётом законной жены, но и с большой вероятностью, не дожив и до тридцати — сорока лет, становилась бы соломенной вдовой.
Какими бы чужими они ни были, она всё равно оставалась его сестрой, родной сестрой по крови.
Ли Жунцин опустила голову, молчала, размышляя, затем с горькой улыбкой произнесла:
— Я знаю твои мысли. Семья Ли всегда была верна своему слову. Нарушить нельзя.
Ли Таогэ в душе опечалился.
Отец хоть и сохранил жизнь, но сам он был сослан с зачислением в армию, а Жунцин выходит замуж в семью Чай наложницей. То ли это удача, то ли беда — не понять.
Ли Жунцин бесшумно скрылась в Тереме вышивания.
Ли Таогэ сорвал лепесток сливы, припорошённый снегом, положил в рот и пожевал — горько и терпко.
Окно на втором этаже распахнулось, показалось прелестное личико Ли Жунцин, и она, запинаясь, проговорила:
— Спасибо.
С самой встречи она ни разу не назвала его братом.
И прощалась так же.
Ли Таогэ уже давно привык к их манере общения. Он широко улыбнулся, махнул рукой и зашагал прочь по каменной дорожке.
Комната внебрачного сына резиденции премьер-министра, какой бы плохой ни была, всё равно оказывалась лучше, чем в обычных домах. Дворик был небольшим, росли несколько акаций, был выложен пруд, в котором плавало несколько карпов кои — безмятежная картина.
Ли Таогэ больше всего любил смотреть на рыбу. Бывало сидел на корточках у пруда по нескольку часов кряду.
В соседней конюшне был бобовый жмых — отличный корм для рыбы, поэтому карпы кои выросли большими и жирными, от постоянной кормёжки их брюхо едва ли не лопалось.
В этот день выпал снег, и обычно резвившиеся карпы кои почти не двигались.
Ли Таогэ нашёл деревянную палку, потыкал ею в спины карпов и забормотал:
— С завтрашнего дня некому будет давать вам бобовый жмых. Чтобы не умереть с голоду, лучше уж я полакомлюсь вами — так вы отплатите мне за многолетнюю заботу. Если согласны — кивните.
— Убить вас — жалко, не убить — вы будете медленно умирать с голоду. И так и эдак — смерть. Как же быть?
— Эх, ладно. В долгой разлуке нет места печали. Может, я вас и не переживу. Если судьба сведёт нас снова, я непременно сварю вас, не зря же мы связаны судьбой.
Один карп то и дело пускал пузыри, словно изливая горечь расставания.
А больше походило на то, что он изрыгал ругательства.
В тот момент, когда Ли Таогэ бормотал это, во двор вошёл мужчина — величественный и статный, с красивым лицом, от каждого жеста веяло благородством.
Увидев его, Ли Таогэ в изумлении воскликнул:
— Отец?!
Только что вышедший из тюрьмы Ли Бояо выглядел несколько измождённым, лицо было мрачным, шёл он медленно, заложив руки за спину, и подошёл к пруду.
Двадцать лет назад он, потомок премьер-министра, был самым заметным юным талантом в столице — не только обладал исключительным дарованием, но и отличался первоклассной внешностью.
В те годы фраза «Опершись на перила моста, подзывал красавиц, и все терема манили алыми рукавами» — это было про него, Ли Бояо.
Благодаря внешности и происхождению, скольких девичьих сердец он разбил! Если бы не то, что Принцесса была старше его на восемнадцать лет, он, возможно, перебрался бы из резиденции премьер-министра в особняк супруга принцессы.
Ли Бояо, только что вышедший из тюрьмы, был взлохмачен и испачкан, на длинном халате остались травинки; очевидно, он ещё не совершил омовения и не переоделся.
Много лет имея дело с докладами трону, он страдал глазной болезнью — не выносил света. Днём он был почти слеп, а ночью мог видеть. Если бы не эта болезнь, Ли Таогэ не имел бы права искупать вину отца.
Он стоял против света, повернувшись к сыну в профиль, и сурово спросил:
— Ты был во дворце?
Ли Таогэ послушно ответил:
— Да.
В резиденции премьер-министра царила строжайшая дисциплина. Ли Бояо, Академик Ханьлинь, будучи приближённым сановником Сына Неба, представлял Святого в управлении дворцовыми делами. Он всё время ходил с каменным лицом и был неразговорчив. И чиновники, и слуги — все боялись этого сурового господина.
Уж он-то мог и самого императора ткнуть в нос пальцем — так кто же они такие рядом с ним?
Ли Бояо нахмурился и строго выговорил:
— Зачем ты настоял на своём, опрометчиво добиваясь аудиенции, и отнёсся к помолвке Жунцин как к игрушке, решив выдать её за Чай Цзыи наложницей!
Ли Таогэ остолбенел.
Решить выдать её за Чай Цзыи наложницей — это придумала сама Ли Жунцин и её мать. Когда они зашли в тупик, то пошли на эту крайнюю меру.
Отец так спрашивает, видимо, супруга сочла это дело неподобающим и свалила вину на него.
Не зря же он слыл безотказным добряком, ни с кем не спорившим.
Ли Таогэ не стал оправдываться, да и не хотел спорить. Всё равно завтра на рассвете его сошлют на Западные Земли, и он уже никогда не вернётся в столицу. Какая разница — оправдываться или нет?
Ли Бояо фыркнул и глухо проговорил:
— Я осмелился перечить Святому, и на то были свои резоны. А вы со своей дуростью мне только помешали, превратив невиновность в вину да ещё и впутались сами. Ты потянешь на себе позор преступника в нашем роду?!
Ли Таогэ стоял как громом поражённый.
Он и подумать не мог, что, искупая вину отца ссылкой, станет преступником!
Ли Бояо с гневом продолжал:
— Данин уже болен до полусмерти, нужно лечить её сильным лекарством. Эти Фэн Цзисян, Ду Сытун и прочие, чтобы задавить несогласных, день и ночь строят козни против верных сановников и вовсе не думают о судьбе государства. Я, Ли Бояо, согласился стать тем самым лекарством, чтобы вылечить застарелую болезнь Данин.
Голос Ли Бояо смягчился, и он добавил:
— Говорю это — ты всё равно не поймёшь. Завтра отправляйся в путь, приготовь побольше тёплой одежды. В северо-западных краях — холодные и бесплодные земли, ещё в девятом месяце снегопады. Ты долго жил на юге, не выдержишь песков и ветров за Стеной.
За последние семь-восемь лет это был самый ласковый разговор Ли Бояо с сыном.
Закончив, он быстрым шагом направился к выходу.
За всё время он ни разу не взглянул прямо на сына.
— Отец, — громко окликнул его Ли Таогэ.
Ли Бояо остановился и, нахмурившись, бросил:
— Говори!
— Моя мать… ещё жива? — На лице Ли Таогэ появилось выражение надежды.
Сколько он себя помнил, он скитался по деревням, не знал ни отца, ни матери, рос, питаясь от каждого дома и одеваясь в обноски.
После того как Ли Бояо прислал людей и забрал его в резиденцию премьер-министра, при каждом вопросе о матери Ли Бояо никогда не отвечал прямо.
Теперь, когда его должны сослать на Западные Земли, он хотел перед расставанием выяснить своё происхождение.
Спина Ли Бояо заметно сгорбилась, он сжал кулаки и сказал:
— Твоя мать была крестьянкой, с которой я познакомился, когда служил чиновником в Цзиньчжоу. Тогда в Цзиньчжоу было большое наводнение, я спас ей жизнь.
Впервые услышав весть о матери, Ли Таогэ с нетерпением спросил:
— А мать не вышла замуж в семью Ли?
Ли Бояо тихо сказал:
— Твоя мать хоть и была крестьянкой, но гордость имела высокую. Она понимала разницу между простым народом и резиденцией премьер-министра. Попав в семью Ли, она могла быть только наложницей. Поэтому она сама решила уйти в одну деревню и тайно родила тебя. Вскоре после этого она скончалась.
Узнав, что матери уже нет в живых, Ли Таогэ, даже будучи внутренне готовым, всё равно почувствовал себя так, будто его поразил гром с ясного неба, и впал в забытье.
Ли Бояо спросил:
— Есть ещё вопросы?
Ли Таогэ, словно обезумев, пробормотал:
— Ты виноват перед моей матерью!
Ли Бояо обернулся, взгляд его стал острым, и он строго сказал:
— Я виноват не только перед твоей матерью! Я виноват перед тобой, перед Жунцин, перед супругой! Ну и что? Я твой отец. Среди миллионов людей в Данин любой может меня ругать, но только не ты!
Бросив этот поток бесчувственных слов, Ли Бояо широкими шагами удалился.
Ли Таогэ постоял немного в оцепенении, потом перевёл взгляд на карпов кои в пруду.
Глядя, как рыбы плавают туда-сюда, он прошептал:
— Верно. Ты — глава дома премьер-министра, ты должен быть в ответе за миллионы простых людей, а не за нас.