Вы когда-нибудь слышали о таком месте, как Цзянху? Не пытайтесь отыскать его на карте — всё равно не найдёте. Там царят лишь свои правила, кодекс чести да старые обиды. У каждого свой Цзянху, но если вы бывали в моём, то наверняка слышали имя Чжан Гобиня.
……
7 апреля 1980 года.
Яуматэй.
На втором этаже торгового здания возвышалась световая вывеска: неоновыми буквами было выведено «Ювелирный дом Чжоу», над ней красовалась вывеска сауны, справа примостилась зубоврачебная клиника Се Чанкана, а слева раскинулся фруктовый рынок Чэня.
— А-Бинь, давай я возьму у тебя интервью? Как ты ступил на тропу Цзянху? — Сяньши Вэйпротянул ему яблоко. Вокруг рынка кипела жизнь, сновали люди и непрерывным потоком шла автомобильная колеея.
Чжан Гобинь был одет в синюю джинсовую рубашку, волосы зачёсаны набок, несколько прядей спадали на лоб. Его красивое мужественное лицо с резкими, словно высеченными топаром чернами казалось необыкновенно привлекательным.
— Мои успехи в средней школе оставляли желать лучшего, но я кое-как поступил в государственное учебное заведение. Впрочем, сам понимаешь: моего отца прозвали Гемблер Сюн, денег в семье на учёбу не было, вот я и подался в Цзянху.
— В Цзянху деньги зарабатываются быстро, так легче отдать игорные долги?
— Ага, всего за месяц закрыл все долги перед Гао Лироном.
— А твой отец?
— Снова поехал в Аомынь кататься в кости, и его там зарубили.
Чжан Гобинь небрежно вытащил из кармана нож-бабочку, привычным движением закрутил его лезвие и принялся аккуратно срезать кожицу с фрукта.
Он сидел в полном одиночестве, а шум улицы за спиной лишь подчёркивал его глубокое одиночество.
— Цзянху — это дорога без возврата, и у каждого свои причины вступать в него. Но сегодня ты официально станешь Хунгунем.
— В восемьдесят лет стать Хунгунем — ты же самый молодой Хунгунь на Сянцзянском острове за последние тридцать лет! С тридцатью парнями в одиночку отвоевал Яуматэй для Хэцзи. Неужели не чувствуешь себя крутым?
Сяньши Вэй сидел напротив, с любопытством разглядывая его.
— Только и делаем, что режемся да убиваем. Чего стоят эти дни крутизны, за которые братья заплатили своими жизнями?
— Ты выглядишь не слишком радостным, — заметил Сяньши Вэй.
— Вчера погиб мой названый брат А-Кинг. — Чжан Гобинь поднялся на ноги, взмахнул ножом-бабочкой — хлоп! — и лезвие вонзилось точно в центр мишени на стене.
У входа на фруктовый рынок возвышалось святилище Гуань-гуна.
Сяньши Вэй тоже принадлежал к людям Цзянху и по привычке установил у входа статуэтку Гуань-гуна в зелёных матерчатых туфлях — взглянув на них, любой соклановец сразу понимал, кто стоит за этим местом, и не смел чинить бесчинства.
Чжан Гобинь положил очищенное яблоко внутрь святилища, пошарил в кармане, извлёк пачку Мальборо, зажал во рту сигарету, чиркнул зажигалкой и поднёс огонь под углом.
Вспыхнул огонёк, и в воздух взметнулось облачко сизого дыма.
Затем он вытащил тлеющую красным огоньком сигарету изо рта, щелчком захлопнул зажигалку, насмешливо усмехнулся и воткнул сигарету прямо в курильницу с благовониями.
— Вышел в Цзянху — рано или поздно придётся расплачиваться. Состоишь в триаде? Вот оно, наглядное доказательство: успех одного полководца стоит горы трупов! Сегодня я получаю ранг Хунгуня, а прошлой ночью погиб мой брат.
— А-Кинг, Цзюнь-цзай, Сяо-Хао... Три года назад полные амбиций мальчишки бросили школу, поклявшись завоевать себе место под солнцем на Сянцзянском острове. И сколько из этих мальчишек осталось теперь?
Полные амбиций — пожалуй, это можно назвать и иначе: полные самоуверенности юнцы, что не ведают высоты неба и глубин земли.
— Если бы был выбор, кто добровольно ступил бы на дорогу без возврата?
Чжан Гобинь посмотрел на струйку дыма и торжественно произнёс:
— Эта сигарета — в память об А-Кинге.
Сяньши Вэй раньше слышал лишь имя А-Кинга.
Одного из Четырех Небесных Королей под началом Тайцзы Биня. Теперь же, когда сам Тайцзы Бинь стал Хунгунем, из Четырех Небесных Королей в живых осталось только трое.
А такие имена, как Цзюнь-цзай или А-Цзе, были преданы забвению людьми Цзянху ещё до того, как Тайцзы Бинь обрёл громкую славу. Пожалуй, лишь в средней школе Чжигао кто-нибудь ещё помнил легендарных тринадцать защитников улицы Мяоцзе. Что же до остальных рядовых бандитов — оставшись без рук или без ног, они своими жизнями и кровью вымостили путь к славе Тайцзы Биня.
— Ты прав: на одного великого полководца приходится гора мертвецов, и кто поручится... что сам окажешься этим полководцем? Будь у меня выбор, я бы тоже больше не пошёл в триады, — Сяньши Вэй поднялся, тяжело вздохнув: — Но у тебя выбора уже нет.
— У меня он ещё есть!
Чжан Гобинь был в этом твёрдо уверен.
В этот момент у входа на рынок с визгом остановился чёрный Тойота Краун.
Средних лет мужчина в коричневой кожаной куртке, с короткой стрижкой и прямой спиной решительной поступью ворвался на рынок, ведя за собой троих молодчиков.
На шее у главного мужчины висело удостоверение, от него так и веяло чиновничьей спесью, а в чертах лица читалось суровое величие.
Все четверо выглядели опасно: под одеждой у каждого отчетливо выпирало оружие.
— Кажись, гости пожаловали, — не подавая виду, предупредил Сяньши Вэй и шагнул навстречу: — Чего изволите?
— Твою звезду изволю! — с этими словами полицейский чин грубо оттолкнул Сяньши Вэя.
Один из молодых парней заломил ему руки, притиснув к стене, вскинул руку, имитируя пистолет, направил прямо в голову и предупредил:
— Сяньши Вэй, раз вышел на пенсию, сиди тихо!
— Малец Бинь!
— Прошлой ночью на сходке Хэцзи и Синьцзи сошлось двести человек, трупы и раненые повсюду, в больнице Коулуна уже мест не хватает! А ты тут, оказывается, фрукты уплетаешь, настроение имеешь? — Ду Чжэньхуэй сузил глаза, его взгляд хищника впился в противника. Он вцепился в воротник Чжан Гобиня, с силой притянул к себе и прорычал: — Смотри у меня, живо в участок загреметь захотел?!
— И пожизненное схлопотать по первому же обвинению!
— Ой, ду-сир, как же мне страшно, — голос Чжан Гобиня оставался ледяным. Он смотрел на него пустым, но свирепым взглядом.
Он явно намеревался изобразить обиду и насмешку, но выйти это у него не могло. Да он и не пытался играть — это показное равнодушие было уже не насмешкой, а чистейшей, не прикрытой ничем наглостью.
— Если у тебя есть хоть какие-то доказательства против меня, я в ту же секунду во всём признаюсь в суде, чтобы скостили пару лет. А коль улик нет — изволь убрать руки, не то я отправлю жалобу в отдел по связям с общественностью.
— Ой ли, ду-сир из ОСО... — Чжан Гобинь щелчком задел удостоверение на его груди, а в его глазах блеснул насмешливый огозёк — в конце концов, они были старыми знакомцами.
— Хм! — Ду-сир разжал пальцы и потребовал: — Где ты был вчера ровно в два часа ночи?
— На фруктовом рынке, в маджонг резался.
— Кто подтвердит?
— Можете спросить у дядюшки Вэя.
Чжан Гобинь перевёл взгляд, и Ду Чжэньхуэй тут же уставился на того: — А-Вэй! Не вздумай глупить!
— Офицер, вчера ночью мы с А-Бинем действительно проиграли в маджонг до самого рассвета. Не верите — поднимитесь наверх в сауну, спросите Личжэнь и Сяо-Мэй.
— А кое-кто видел тебя вчера в ночном клубе Хуэйхуан — говорят, там была знатная бойня! — Ду Чжэньхуэй резко повернулся к нему: — И как ты это объяснишь?
— Да ладно вам, офицер... Я ведь законопослушный гражданин! Мало ли что кто говорит — раз была бойня, так подайте улики! Ваша сянцзянская полиция ведь так кичится дисциплиной и верховенством закона! Где доказательства?
— Какой ещё ночной клуб Хуэйхуан? Я всю ночь кости перебирал, и только утром из новостей узнал, что где-то была драка. Этим уличным бандам лишь бы бесчинствовать, их арестовывать надо! А раз поймать не можете — значит, силёнок не хватает!
— Кстати, ду-сир, в утренних новостях по ТВБ передавали, что кто-то уже явился с повинной? — Чжан Гобинь качнул во рту сигарету. Ростом метр семьдесят шесть, правильные черты лица, изящный овал, высокий лоб. Персиковые глаза с глубокими уголками и круглыми внутренними точками, чуть приподнятые внешние уголки, чистые белки и зрачки на фоне отчётливых мешочков под глазами придавали его лицу мягкое, затуманенное очарование. В его глазах мерцали звёздочки, казалось, в них отражались самые прекрасные чувства этого мира.
Эта сигарета придавала его безупречным манерам лёгкий налёт дерзкой свободы, а взгляд его был способен разить наповал.