Нянька Чжоу у изголовья кровати стояла с бледным, как полотно, лицом, ее тело непрерывно дрожало, а служанки и матушки попадали на колени по всей комнате.
Сунь Яо, вдоволь насмотревшись на представление, велела слугам разнять сцепившихся и колотивших друг друга женщин.
К моменту прибытия Цзя Лянхая и госпожи Цзя ситуация уже стабилизировалась, однако валявшиеся на полу разбитые чайные чашки и фарфоровые статуэтки красноречиво свидетельствовали о только что бушевавшей здесь буре.
Сунь Яо велела Сяо Тао сбегать за лекарем, наказав пригласить непременно самого лучшего и ни в коем случае не относиться к делу спустя рукава.
— Эта беременность наложницы Чжоу... — лекарь поднял взгляд на Цзя Лянхая, но, не договорив, проглотил слова.
Сидевшая рядом в круглой кресле-качалке Сунь Яо обвела взглядом поочередно бледневшее и синевшее лицо наложницы Лю: хорошее представление только начиналось.
— Говори, раз начал! — в голосе Цзя Лянхая послышалось недовольство.
Лекарь дрожащим голосом произнес:
— Отвечаю господину Цзя: эта наложница вовсе не беременна.
Стоило прозвучать этим словам, как вокруг раздался дружный испуганный вздох.
— Врёшь!
Наложница Чжоу с истошным визгом бросилась на лекаря, ее височные подвески накренились и заходились ходуном, а сама она запричитала:
— Меня ежедневно мучает токсикоз, а теперь ты заявляешь, что я не беременна! Кто тебя подослал, зачем ты пришел так бессовестно оклеветать меня?
Сунь Яо слегка подняла руку, и нянька Чжоу тут же преподнесла сверток с лекарственной гущей.
— Это так называемое «средство для сохранения плода», которое наложница Чжоу принимала каждый день. Я специально попросила посмотреть его лекаря Чжао, который держит аптеку в Хучжоу и является учеником лекаря Чэня из Столичной императорской медицинской академии. То, что содержится в этом отваре, не только способно вызвать ложные симптомы токсикоза, но и сбить пульс с толку. Вот только долго такой эффект продолжаться не может, и если бы никто ничего не заметил, страшно подумать, сколько бед еще могло случиться.
Сунь Яо лишь слегка намекнула, но эта «беда» — будь то навязывание Цзя Лянхаю чужого ребенка или оговор и подстава других — в любом случае означала полную потерю лица для семьи Цзя.
Цзя Лянхай с мертвенно-бледным лицом резко повернулся. Глядя на вмиг побелевшее лицо наложницы Чжоу и вспоминая, как в последнее время она постоянно ссылалась на беременность, чтобы отказывать ему в близости, тогда как он сам, стоило выдаться свободной минуте, спешил проводить время с ней, он ощутил, как в груди поднимается яростная волна жгучего чувства, будто над ним жестоко посмеялись.
— А теперь наложница Лю.
Кончик пальца Сунь Яо переместился на стоявшую в оцепенении неподалеку наложницу Лю.
— Утрудитесь, лекарь, послушать пульс и наложницы Лю.
Наложница Лю отступила на полшага назад и врезалась спиной в многоярусную этажерку для редкостей. Стоявшие на ней вещицы качнулись, чудом не свалившись на пол.
Наложница Лю попыталась сохранить видимость спокойствия и выдавила улыбку:
— Что это значит, старшая госпожа? Я всего лишь пришла навестить наложницу Чжоу, почему проверять нужно и меня?
— Потому что рецепт твоего «средства для сохранения плода» в твоих покоях точь-в-точь повторяет рецепт наложницы Чжоу. Как знать, не решила ли и ты завести ребенка обманным путем ради милости хозяина.
Сунь Яо кивком велела Сяо Тао принести амбарную книгу.
— С тех пор как ты взяла в свои руки управление домом, ежемесячные закупки этих лекарственных травочков ты аккуратно подгоняла под баланс, но неужели думала, что раз записей нет в официальных ведомостях, то и правды не вскроется?
Губы наложницы Лю зашевелились, но издать ни звука она не смогла.
Лекарь шагнул вперед, прощупал пульс и уже спустя мгновение сложил руки в поклоне:
— Госпожа, со здоровьем наложницы Лю все в порядке.
В парадной залы воцарилась мертвая тишина, было слышно лишь то, как за окном шелестит ветер.
Цзя Лянхай внезапно схватил со стола чайную чашку и швырнул ее в наложницу Чжоу. Кипяток плеснул ей прямо в лицо, и та с визгом отпрыгнула назад.
Наложница Лю тоже не избежала гнева: он схватил ее за воротник и с размаху влепил пощечину. От удара та свалилась на пол, ее прическа растрепалась, а щека опухла.
— Две бесстыдные твари! Ну-ка, признавайтесь по очереди, как всё обернулось? Как вы смели водить меня за нос своими фальшивыми беременностями? Лучше выкладывайте всё как на духу, не то я вас обеих продам в публичный дом!
Цзя Лянхай так дрожал от злости, что ему пришлось опуститься на стул, после чего он рявкнул слугам прижать обеих к полу и поставить на колени.
Наложница Чжоу, закрыв лицо руками, зарыдала:
— Во всем виновата наложница Лю! Это она подговорила меня! Говорила, будто стоит нам обзавестись ребенком, как мы сможем заткнуть за пояс старшую госпожу!
— Брехня! Сама нагло врешь!
Наложница Лю попыталась броситься вперед и вцепиться в волосы наложницы Чжоу, но стоявшие за их спинами служанки зря хлеба и соли не ели — ухватившись за обеих, они ратащили их еще дальше друг друга.
Женщины заголосили на коленях, рассыпая по полу шпильки и украшения. Пудра и румяна перемешались со слезами, превратив их лица в сплошное грязное марево — зрелище и правда напоминало балаганное представление. Глядя на всю эту комичную возню, Сунь Яо едва не усмехнулась, но, соблюдая приличия, лишь прикрыла уголки рта платком и дважды кашлянула.
Цзя Лянхаю казалось, что у него в висках отчаянно стучит молоточек. Эти две хрупкие и прелестные в прошлом перед ним наложницы сейчас бранили друг друга грязнейшими площаданными ругательствами под стать последним торгувкам.
В памяти внезапно всплыл образ скромной и утонченной Сунь Яо в вечер их свадьбы, когда она только приподняла свадебное покрывало. На фоне этого воспоминания происходящее сейчас казалось еще более омерзительным.
— Выволоките их обеих вон! Наложнице Чжоу — три месяца домашнего ареста, а наложницу Лю отправить в поместье, и чтобы духу ее здесь не было!
Тяжело дыша, отдал распоряжение Цзя Лянхай.
— Матушка! Я ведь ваша дальняя родственница, спасите меня! — с истошным воплем наложница Лю поползла к госпоже Цзя.
— Родственница?
Госпожа Цзя холодно усмехнулась. — Если бы в свое время, когда твой отец таскал мешки на пристани, не моя семья Цзя из жалости к дальним узам не протянула ему руку помощи, он бы давно с голоду помер! А ныне ты посмела учинить такую гнусность — оставить тебе жизнь уже великая милость!
Служанки бросились вперед и поволокли женщин прочь; плач и крики наложницы Чжоу постепенно затихли в дальнем конце галереи.
Сунь Яо поднялась с места, чтобы поднести госпоже Цзя чашку чая. Когда ее пальцы коснулись мелких морщинок на тыльной стороне ладони старухи, она вдруг подумала, что главная хозяйка резиденции канцлера в часы наставлений была точно так же сурова и не знала пощады.
— Невестка Лянхай, впредь внутренней половиной дома будешь ведать ты.
Госпожа Цзя тяжело вздохнула. — Стара я стала, не вынесу больше таких потрясений, так что разбирайся со всем сама.
Сунь Яо опустилась в поклоне, подтверждая приказ, и ее взгляд случайно столкнулся с глазами Цзя Лянхая. Тот не сводил с нее глаз — а точнее, с темно-зеленого платья из легкой ткани, что было надето на ней сегодня, — и во взгляде его мелькнуло что-то сложное и трудноуловимое.
Первый осенний дождь нагрянул нежданно-негаданно, и листья на деревьях во дворе в мгновение ока разметало по сторонам.
Сунь Яо сидела у окна, наблюдая, как Цзя Лянхай шагает по двору прямо под дождем: подол его синего халата насквозь вымок и плотно облегал ноги, очерчивая их стройные линии.
— Почему без зонта? — она встала, собираясь подать мягкое полотенце, но он сам перехватил ее за запястье.
— Хотел увидеть тебя, сил не было ждать.
Дыхание Цзя Лянхая было сбитым, а в глазах горел незнакомый Сунь Яо жар.
Он поднял руку и нежно провел пальцами по ее щеке.
— Отчего же ты, кажется, так сильно похудела?
Сунь Яо, не меняя выражения лица, отвернулась и кивком велела Сяо Тао подать имбирный чай.
— Старший господин промок под дождем, выпейте сперва согреться.
Однако Цзя Лянхай не взял чашку, а крепко сжал ее пальцы и легонько коснулся губами.
— Все эти дни тебе пришлось несладко, потерпи еще немного — через пару дней я велю сменить всех управляющих в твоих покоях на тех, кто тебе по душе, а еще прикажу привезти из Столицы самые последние новинки украшений.
Сунь Яо опустила ресницы, пряча взгляд, лишь чувствуя, как обжигающе горячо от его ладони.
С того дня, как разобрались с обеими наложницами, Цзя Лянхай стал ежедневно хаживать к ней во двор — то принесет в подарок сушеный виноград из Сиюй, то собственноручно подрисует ей брови, окружая такой нежностью, что в ней легко было и утонуть.
— Слыхал, в Наньпин назначен новый цзюньшоу? Он ведь человек из круга резиденции канцлера? — вдруг заговорил Цзя Лянхай.
Сунь Яо мгновенно все поняла: люди из семьи Цзя никогда не станут суетиться понапрашку, и вся эта сахарная нежность предназначалась исключительно ради сегодняшнего вопроса.
— Разве господин тоже слышал об этом? Этот цзюньшоу тесно связан с резиденцией канцлера, и если бы нам удалось завязать с ним знакомство, шелковый бизнес семьи Цзя смог бы распространиться вплоть до самого Наньпина.
Сунь Яо подняла глаза и тут же увязла в расчете, плескавшемся на дне его зрачков.
В памяти всплыло то время в резиденции канцлера, когда богатые купцы, жаждавшие присосаться к сильным мира сего, глядя на людей точно такими же глазами: с виду мягкими и обходительными, а на деле — с бесконечным шлейфом корысти на уме.
— Ваша покорная слуга всего лишь приемная дочь канцлера, где уж мне вести подобные разговоры.
Она легко усмехнулась, протянула руку, взяла стоявшую рядом пиалу и сделала глоток.
Цзя Лянхай подался ближе, и в его голосе зазвучали уговаривающие нотки:
— Ты выросла в резиденции канцлера, и сама госпожа из резиденции доверяет тебе. Стоит тебе черкнуть им всего пару строк, глядишь, госпожа и замолвит словечко перед наньпинским цзюньшоу.
Сообразив, что сболтнул лишнего, Цзя Лянхай тут же прикусил язык.
Вместо этого он снова перехватил ее руку и прижал к своей груди.
— Я лишь хочу, чтобы тебе жилось в семье Цзя припеваючи и с большим почетом, чтобы никто из домашних больше не смел смотреть на тебя свысока.
Дождь за окном припускал все сильнее. Сунь Яо смотрела на пляшущие язычки пламени в глазах Цзя Лянхая и вдруг вспомнила слова наставницы, сказанные ей перед замужеством:
Мужская нежность — всего лишь способ украсить и без того ладный узор.
— Если старший господин желает проложить нужные дорожки, почему бы завтра не составить мне компанию в монастырь Сянгосы помолиться о благополучии? — мягко произнесла Сунь Яо, высвобождая руку из его ладони.
— Говорят, тамошние гадательные палочки невероятно точны, может, удастся вымолить какую-дбыть удачу, заодно испросим благословения и мира для нашего еще не рожденного малыша.
Глаза Цзя Лянхая мгновенно загорелись, и он закивал:
— Хорошо, завтра я сам поеду с тобой.
Когда он поднимался со стула, из его рукава выпал клочок бумаги. Сунь Яо острым взглядом успела выхватить на нем слова «наньпинский цзюньшоу» и «шелковая лавка», и все встало на свои места.
Выходит, вся его сахарная обходительность нужна была лишь для того, чтобы через ее происхождение пристроиться к влиятельным связям резиденции канцлера.
Ранним утром следующего дня Сунь Яо стояла перед зеркалом, позволяя няньке Чжоу делать ей прическу.
С тех пор как она взяла под контроль внутренние покои, она вставала в час тигра, чтобы лично сводить дебет с кредитом и содержать расходы дома в идеальном порядке — даже госпожа Цзя хвалила ее, говоря, что она управляет хозяйством искуснее любого мужчины.
— Барышня, старший господин уже ждет у вторых ворот.
Сяо Тао отдернула занавеску, и в ее голосе прозвучало искреннее облегчение:
— После того как с теми двумя наложницами покончили, в доме стало куда спокойнее.
Сунь Яо глянула в зеркало, поправляя угол наклона шпильки в волосах: нефритовую заколку в лучах утреннего солнца отчетливо оттеняла естественную белизну и здоровый румянец ее кожи.
— Возьми из кладовой два кусок ткани и отнеси матушке Ли, что стоит у ворот. Впопыхах продолжала она ровным голосом:
— Третьего дня я видала, как ее внук бегает в одежде сплошь из заплат. Все-таки старый человек в доме, не стоит доводить людей до уныния.
Нянька Чжоу на секунду опешила, но тут же улыблась:
— Барышня решила прибрать к рукам людские сердца.
— Людские сердца на внутренней половине дома тоньше шелкового платка. Если вовремя не сплести прочную сеть, рано или поздно в ней появятся прорехи, через которые все рухнет.
Выйдя за вторые ворота, она увидела Цзя Лянхая, ожидавшего у экипажа.
На нем сегодня был длинный халат из темно-синей узорчатой парчи, на поясе красовался подаренный ею нефритовый кулон. Заметив ее появление, он тут же протянул руку, помогая взобраться внутрь, а затем залез вслед за ней и прошептал прямо на ухо:
— Сегодня все по-твоему: куда захочешь, туда и поедем.
Сунь Яо с наигранным кокетством легко стукнула Цзя Лянхая кулачком в грудь, а затем послушно прильнула к нему.
Экипаж покачивался на ходу. Сунь Яо приподняла краешек занавески, глядя на суетящуюся толпу на улице, и внезапно вспомнила, как в бытность в резиденции канцлера она точно так же выезжала в город вместе с госпожой.
Тогда она могла лишь бежать следом за повозкой мелкой трусцой — о каком комфорте внутри могло идти речь? И тем более у нее не было ни малейшего досуга разглядывать виды за окном. Теперь же выпавшую ей жизнь следовало взять в свои крепкие руки и держать мертвой хваткой.
— Слыхал ли старший господин? Наложница Лю в поместье только и делает, что грозится покончить с собой.
Сунь Яо неожиданно заговорила, не сводя с мужа глаз — ей не терпелось уловить его реакцию.
— Пусть ее тешится. Человеку с таким гнилым нутром не жалко и помереть.
— Но она все-таки ваша наложница, если слухи поползут, боюсь, это бросит тень на вашу репутацию.
Сунь Яо изобразила на лице заботливое затруднение, желая проверить, осталось ли у этого ее благоверного хоть какое-то подобие чувств к наложнице Лю.
— Раз теперь в доме всем распоряжаешься ты, ты — законная хозяйка, и даже если ты ее покараешь, никто не посмеет сказать против ни слова.
Эти слова весили немало, и сердце Сунь Яо дрогнуло. Глядя на неподдельную серьезность в глазах Цзя Лянхая, она вдруг осознала, что после всех этих бурь ее положение в семье Цзя уже никоим образом не могло сравниться с прежним.
Те служанки, что прежде глядели на нее свысока, теперь вытягивались в струнку при ее приближении, а родственники, некогда отпускавшие насмешки, теперь наперебой стремились заглянуть в ее покои — якобы просто поболтать да развеять скуку, а на деле — ради того, чтобы вовремя завязать выгодные отношения.
Экипаж остановился перед воротами монастыря Сянгосы. Цзя Лянхай сам помог ей сойти на землю.
Внутри обители вился густой дымок благовоний, плыл переливчатый гул колоколов. Сунь Яо следовала за всеми, опускаясь на колени и вознося молитвы, однако боковым зрение заметила, как Цзя Лянхай, зажмурившись перед статуей Будды и сложив ладони, шептал что-то с явным нетерпением на губах.
— О чем молился? — поинтересовалась Сунь Яо, как только они вышли из главного зала.
Цзя Лянхай с улыбкой вложил ей в ладонь четки:
— Просил Будду даровать нам, мужу и жене, лад да согласие, а нашему будущему наследнику — крепкого здоровья.
Сунь Яо посмотрела на четки в своей руке: они казались ей смутно знакомыми — кажется, нечто подобное она видела в кладовых резиденции канцлера, куда сваливали подарки от просителей. Видимо, семейка Цзя метила куда выше простой помощи с наньпинскими делами.
Как раз в этот момент вернулась нянька Чжоу и незаметно кивнула Сунь Яо — все было сделано в лучших традициях.
Монастырь Сянгосы в Хучжоу славился своей невероятной благодатью: знатные дамы из окрестных городов при малейшей возможности спешили сюда возжечь благовония, а если не могли приехать сами, неизменно присылали доверенных слуг пожертвовать щедрую милостыню.
Сегодня настоятель монастыря открывал учение с проповедью, и собравшихся здесь благородных госпож было в несколько раз больше обычного. Нянька Чжоу уже навела справки: пусть супруга наньпинского цзюньшоу не явилась лично, ее служанка прибыла, так что нянька Чжоу под благовидным предлогом уже передала весточку с символом рода из резиденции канцлера, испросив аудиенции у госпожи цзюньшоу. Можно было не сомневаться: весть не заставит себя ждать.