Когда они вернулись из медпункта, уже совсем стемнело.
Вернувшись домой, Сюй До увидела, что мама всё еще не вернулась. Сестра пошла к порогу ждать маму, и Сюй До, всхлипывая и прихрамывая, тоже поплелась к выходу.
Она увидела, что со стороны дороги идет двоюродная бабушка — сестра дедушки, которая была выдана замуж в эту же деревню.
— Двоюродная бабушка, ты не видела мою маму? Уже темно, а она всё еще не вернулась.
Жалобным детским голоском, в котором слышался плач, произнесла Сюй До.
— Додо, в чем дело, почему ты так горько плачешь? — спросила двоюродная бабушка, глядя на прихрамывающую Сюй До.
— Додо, когда резала траву, случайно порезала серпом большой палец на ноге, — торопливо пояснила Сюй Цзин.
— Бедная Додо, посмотри, личико от слез прямо как у чумазого котенка.
Двоюродная бабушка погладила Сюй До по голове и бросила взгляд на повязку на ее большом пальце — белый бинт снова пропитался и покраснел от крови.
Двоюродная бабушка вздохнула и сказала ей:
— Живо ложись на кровать, нечего тут туда-сюда бегать. Жара стоит страшная, как бы рана не воспалилась.
Говоря это, она достала из кармана несколько конфет и сунула их девочке в руку.
Сюй Цзин с надеждой смотрела на двоюродную бабушку, пока та пихала все конфеты в руки Сюй До, и, скосив глаза, надула губки.
— Я видала, как твоя мама направилась к большаку, вроде бы села на велосипед ко второму дедушке, может, в магазин за покупками поехала.
Сюй Доухав, двоюродная бабушка пошла на запад по дороге. Ее дом находился к западу от дома Сюй До, примерно через десяток дворов. Двоюродная бабушка очень любила Сюй До и всегда угощала ее чем-нибудь вкусненьким, когда бывало.
Услышав это, Сюй До даже немного обрадовалась: может, мама увидела, что она поранила ногу, и отправилась в магазин купить ей вкусняшек.
При этой мысли ей показалось, что нога болит уже не так сильно, и она уселась на каменный табурет у порога вместе с сестрой — ждать маму.
Увидев конфеты в руке Сюй До, Сюй Цзин облизала губы и спросила:
— Дай посмотреть, сколько конфет тебе дала двоюродная бабушка?
Сюй До раскрыла ладонь: двоюродная бабушка дала ей четыре конфеты, и она тут же поделилась с сестрой, отдав две штуки. Обе сестренки развернули фантики, сунули леденцы в роты и принялись их вовсю сосать.
Сладкий вкус заполнил рты, и они вмиг позабыли о боли в ногах.
Сколько времени прошло — неизвестно. Они уже успели сжевать все конфеты и так захотели спать, а мама всё не возвращалась.
Сестра потерев глаза, сказала ей:
— Всё, хватит ждать, неизвестно, чем это мама занялась.
С этими словами она со зевком ушла к себе в комнату спать.
Сюй До из последних сил держалась на ногах — она ведь ждала, пока мама принесет ей из магазина вкусненького.
Она сидела у входа, прислонившись спиной к стене, и не сводила глаз с восточной дороги. Она вытаращила глаза так широко, что они начали слезиться от напряжения, но мама так и не вернулась.
Сама того не заметив, она заснула, а на лице так и остались дорожки высохших слез.
Рано утром теплое солнце заглянуло ей в лицо, и она вскочила как ошпаренная. Поднявшись слишком резко, она совсем забыла про больную ногу, и дикая, пронзительная боль пронизала ее тело. Скривившись, она зашипела от боли.
Она повернула голову к уже вставшей сестре:
— Как я оказалась в постели? Я же вчера сидела у порога и ждала маму, как я очутилась дома, я даже не помню?
— Наверное, дедушка тебя на руках принес. Я вчера вечером ушла в комнату спать, смотрю — ты всё еще сидишь у порога, ну я и легла одна, откуда мне знать, когда ты уснула рядом со мной?
— А мама вернулась? Она мне купила что-нибудь вкусное?
— Нет, мама, кажется, вообще всю ночь не приходила. Дедушка очень волнуется, уже ушел на поиски.
— Так куда же делась мама? — спросила Сюй До.
— Кто ее знает? Она уехала со вторым дедушкой, и никому неизвестно куда.
Так прошло три дня, но мама всё не возвращалась. Девочка каждый день сидела на пороге, проливая слезы, и до боли в глазах ждала возвращения матери, пока вечером от сонливости небрела домой спать.
Она сидела у входа и горько плакала, требуя маму, плакала и звала ее, но тут выскочила Сюй Цзин и прикрикнула на нее:
— Чего ревешь, перестань уже! От этого твоего плача вся деревня узнает, что мама сбежала со вторым дедушкой, и тогда мы станем детьми без мамы, над нами будут смеяться и обижать все деревенские дети, хватит реветь!
Сюй Цзин, которой еще не исполнилось и восьми лет, поучала ее тоном взрослого человека.
Сюй До замечала, что вздохи дедушки и бабушки в доме становились все тяжелее. Лицо дедушки походило на пересохший колодец, а морщины на нем — на высохшую траву у этого колодца. Звуки его сухого кашля и постукивания по трубке были такими тяжелыми.
Иногда она видела, как бабушка украдкой утирает слёзы.
Так прошло полмесяца, а мама всё не возвращалась. Большой палец на левой ноге Сюй До начал чернеть и отвалился; с тех пор у нее не стало большого пальца на левой ноге, из-за чего она теперь ходила чуть-чуть хромая.
С тех пор как мать ушла, их семья превратилась в посмешище для всей деревни.
Стоило им с сестрой пройти по селу, как они то и дело слышали, как несколько деревенских женщин тыкали в них пальцами:
— Эх, угораздило же их родиться с такой матерью, да еще с отцом-дурачком. Эти две девчонки и правда такие несчастные, просто жалко их.
— А еще жалко Сюй Чанфа с бабкой, им теперь за девчонками присматривать. Кто бы мог подумать, что на старости лет они не только покоя не увидять, но еще и грех на душу возьмут. Горькая их доля, ох, горькая.
— А эта Вэнь Ли просто бессердечная! Ради собственного удовольствия бросила всё и умчалась с Ху Чэном, а всю эту кашицу расхлебывать старикам оставила. Никакой совести нет.
— И кто только надоумил Сюй Чанфа выдать такую красавицу-дочь замуж за этого дурака? Ни на что не годен, только обуза для всей семьи. Кто на это посмотрит — и тот разозлится.
— Да Вэнь Ли, наверное, дома от тоски чуть не померла.
— От какой еще тоски? Это ей вовсе не мешало развлекаться! Среди ночи через забор перемахнула — вот тебе и веселье. А дурак этот даже если увидит, всё равно не поймет, что его о рога одарили.
— Да по мне, он вовсе не дурак. Был бы дурак — разве смог бы дочку настрогать?
Произнеся это, женщины захихикали и принялись отпускать шуточки.
Сюй До услышала, как они сказали настрогать дочку, хотя дочек-то было две! Они даже считать толком не умеют, подумала она про себя, обиженно надула губы и пошла с сестрой домой.
Хотя те женщины на словах и выражали жалость, на их лицах отчетливо читалось злорадство.
А отец, который в семье всегда отличался молчаливостью и словно не существовал вовсе, теперь чувствовал себя здесь полновластным хозяином. Он принялся бить тарелки и чашки, бранить всех подряд, и никто в доме больше не смел ему перечить.
Даже дедушка с бабушкой не осмеливались сказать ни слова, потому что при его грубой, мощной, словно железная башни, фигуре все домашние боялись, распустит ли он руки.
После ухода мамы он стал еще ленивее: на полевые работы даже не смотрел, только и делал, что целыми днями злился да ждал еды. Одна лишь готовка для него доводила бабушку до отчаяния — она так выматывалась, стряпая на него дома целыми днями.
Здоровье дедушки тоже ухудшалось с каждым днем, а ему все еще приходилось выполнять тяжелую физическую работу, однако он тоже смел лишь злиться на отца про себя, хотя раньше, пока мама была дома, отец молчал, что бы ему ни говорили.