Как раз в тот момент, когда Фернандес растерянно замер, один из игравших в карты мужчин поднялся из-за стола и пьяной походкой направился к нему. Он шатался из стороны в сторону и внезапно врезался прямо в грудь Фернандеса. Не дожидаясь, пока шериф заговорит, он приподнял поля своей широкой шляпы в знак извинения — к удивлению шерифа, глаза пьяницы оказались ясными и трезвыми.
— Вы кого-то ждете? — спросил этот мужчина.
Фернандес нервно кивнул.
— Следуйте за мной наружу, и с вами кое-кто свяжется.
Он вышел вслед за тем мужчиной из бара. На скамейке на площади кто-то лежал, укутанный с ног до головы. Мужчина из бара свистнул, и этот человек немедленно поднялся, кивнув Фернандесу.
— Следуйте за мной, сэр, — произнес тот, кто ждал на скамейке.
Фернандес послушно последовал за ним. Петляя извилистыми тропами, они обошли городок с краю и наконец вышли к неказистому дому под соломенной крышей.
Фернандес вглядывался в дом, как вдруг проводник незаметно отделился от него и растворился во щумящей темноте. Теперь вокруг царила абсолютная тишина, а в самом доме не было ни единого огонька.
На сердце у него заскреблось тревожное предчувствие: если сейчас же броситься назад к припаркованной на площади машине, у него еще оставался шанс спастись, уехав в безопасное место... но он никогда бы так не поступил.
Фернандес толкнул дверь и вошел. Внутри обнаружились лишь грубо сколоченный стол да несколько старых стульев. По одну сторону стола сидел мужчина и курил — должно быть, это и был Квентин. Квентин кивнул Фернандесу, а заметив выступившие на лбу шерифа мелкие капельки пота, обронил:
— Должно быть, вы проделали долгий путь.
— И впрямь долгий, — ответил Фернандес. В этот момент его взгляд упал на лежавший на столе брезентовый мешок. Он невольно нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает смутное сомнение.
— Я хочу заключить с вами сделку, сэр, — сказал Квентин.
— Это в мешке?
— Разве может быть что-то еще?
Брови Фернандеса сошлись на переносице.
Квентин с улыбкой пояснил:
— Быть может, вы желаете чего-то другого, но сразу скажу: в этом мешке марихуана. Если вам это неинтересно...
— Мне интересно.
— Отлично! Впрочем, вы, полагаю, захотите лично убедиться в содержимом, верно? — Квентин небрежно подвинул брезентовый мешок ближе к шерифу.
Однако бдительный шериф Фернандес не стал опрометчиво развязывать мешок. Он спросил Квентина:
— Ты знаешь, кто я? Кто велел тебе ждать меня здесь? Маккасин Роуд?
Квентин хранил молчание.
— Где Маккасин Роуд?
— Какой еще Маккасин Роуд?
— Ты и вправду его не знаешь? Что тогда в этом мешке?
— Клянусь, я понятия не имею.
— Тогда развяжи шнур и покажи мне.
— Нет! Я не могу этого сделать.
— Ты правда не знаешь Маккасина Роуда?
— Понятия не имею, — произнес Квентин и одновременно полез рукой за пояс.
Поняв, что ситуация критическая, Фернандес решил сыграть на опережение, выхватил оружие и выстрелил. Две пули точно поразили Квентина в грудь, и он, залитый кровью, рухнул на пол.
В этот же момент снаружи донесся топот шагов. Фернандес торопливо наставил пистолет на дверь — в комнату ворвался Маккасин Роуд с оружием в руках. Шериф Фернандес снова нажал на спусковой крючок, и наконец всё стихло...
Фернандес отер со лба холодный пот и попытался успокоиться. Подойдя к обоим телам, он тронул их носом ботинка, удостоверившись, что оба мертвы, а затем повернулся к столу и брезентовому мешку.
Что же внутри? Он осторожно развязал завязки, а затем резко отпрянул назад, ожидая, что произойдет.
Никакого движения.
Пустой мешок?
Нет, казалось, внутри кто-то шевелится. Затаив дыхание, он попытался понять, что именно приготовил для него Маккасин Роуд.
Брезентовый мешок зашевелился, из него показалась голова ядовитой змеи, которая, взметнув капюшон вверх, угрожающе замигала красным раздвоенным языком перед лицом шерифа.
Шериф Фернандес содрогнулся всем телом.
Обратный отсчет
Как и обещали синоптики, день выдался солнечным и безоблачным.
Тысячи людей приехали на машинах в этот маленький пустынный городок. Множество зевак столпилось за высокими заграждениями из колючей проволоки, сгораючи от нетерпения и вглядываясь вглубь огороженной территории. Здесь находился космодром, и совсем скоро отсюда должен был стартовать космический корабль, которому предстояло доставить человека на Марс — это стало самым грандиозным событием Международного геофизического года. Каждый терпеливо ждал наступления чуда.
Слева от толпы зевак раскинулись ряды лотков с закусками, справа — палатки с сувенирами, а между ними сновали разносчики и бродячие торговцы, предлагавшие туристам памятные безделушки, воздушные шары и соломенные шляпы. У самой проволоки туристы, прибывшие за несколько дней до начала, уже разбили палатки, заняв самые выгодные места для наблюдения за этим поистине уникальным зрелищем.
В гуще толпы напряженно патрулировали территорию полицейские штата в форме. В их задачу входило прежде всего поддержание порядка и обеспечение беспрепятственного движения транспорта. Да и сами туристы вели себя исключительно дисциплинированно, в тишине ожидая волнующего момента. На самом космодроме, окруженном высокими сетчатыми заборами, тоже царила безмятежная атмосфера: приглашенные журналисты и представители высшего света занимали отведенные им места. В центре командного зала возвышался массивный деревянный помост, на котором установили телевизионные и кинокамеры. На скамьях по одну сторону помоста разместились свыше десятка обозревателей печатных изданий, прибывших издалека — из Европы и Америки; по другую сторону рассаживались более двух сотен гостей, в основном видные ученые и политические деятели. Неподалеку от пульта управления располагался шатер. Там занимали места самые почтенные особы, включая трех глав государств, свыше десятка министров и членов королевских семей. Все сидели на своих местах, молча наблюдая за тем, как ученые и технические специалисты завершают последние приготовления перед запуском.
В этот момент из установленных на космодроме высоких громкоговорителей раздался голос:
— До старта один час!
Шумная толпа по обе стороны проволочного заграждения мгновенно затихла, и люди практически одновременно повернули головы к гигантской ракете, стоявшей на стартовой площадке. Под лучами полуденного солнца казалось, что эта громадина едва заметно вибрирует, словно двигатели уже запущены и она вот-вот взмоет в небеса.
Все чего-то ждали, и лишь один человек чувствовал себя так, будто у него на сердце лежал тяжелый камень — это был Факур, офицер, отвечавший за безопасность на космодроме. Прислонившись спиной к стене, он мысленно прокручивал в голове бесчисленные сценарии возможных происшествий. Факур был человеком бывалым и не раз выполнял подобные задачи прежде, но еще никогда не испытывал такого напряжения. Отчасти это объяснялось грандиозным масштабом запуска; с другой стороны, операция носила международный характер, и только на самой площадке находились ученые из доброй дюжины государств — с разными национальностями и языками, что создавало почву для ошибок. К тому же, если сюда пробрался диверсант, последствия могли оказаться катастрофическими. Именно этого Факур опасался больше всего.
Хмурясь, Факур попытался отогнать тревогу. С момента вступления в должность начальника охраны космодрома он предпринял все возможные меры для предотвращения любых диверсий. Весь персонал — от главного инженера пуска до простого официанта в столовой космодрома — прошел тщательную проверку и находился под наблюдением. У Факура хранилось досье на каждого сотрудника, целая стопка плотных бумаг: их личности, биографии, прошлое и даже самые сокровенные детали были ему известны. Ни в одном из документов не нашлось и намека на проблему. Мысль об этом немного успокоила Факура. Во всяком случае, он сделал все от него зависящее и мог считать свою совесть чистой.
— Поглядите-ка, сэр, — с улыбкой произнес стоявший неподалеку водитель джипа Факура. — Дамочки-то уже расплакались!
Факур поднял голову и увидел, как водитель указывает антенной рации на участок в двадцати ярдах к северу — там расположились родные и близкие сотрудников, преимущественно жены и дети ученых и техников, а также свободные от дежурства работники.
Факур посмотрел в указанном направлении: действительно, в секторах для семей несколько женщин украдкой утирали глаза носовыми платками. На лице Факура отразилось понимание и сочувствие, и он невольно улыбнулся. Ну конечно, нервы были на пределе на протяжении многих месяцев, и теперь, когда все подходило к концу, почему бы не дать волю слезам и не выплеснуть накопившееся напряжение? Будь мужчины способны плакать, Факур и сам бы с радостью разрыдался прямо здесь!
В этот момент его внимание привлекла одна из женщин в семейном секторе. Факур заметил ее отчасти благодаря ее красоте, а отчасти потому, что она с самого начала стояла неподвижно. Солнце палило нещадно, и Факуру пришлось прищуриться, чтобы рассмотреть ее получше. Он отчетливо видел, что эта женщина вовсе не плачет.
Факур удивился. Она стояла не шелохнувшись, словно изваяние. Ее руки были сжаты в кулаки по бокам, а взгляд, полный неотрывного внимания, был прикован к ракете вдали.
«Верно, это же жена физика Уэттерби», — промелькнуло в голове у Факура. Глядя на сосредоточенное лицо этой женщины, можно было подумать, что в космос отправляется сам Уэттерби, а не Ландазо. Факур невольно пожал плечами.
Под воздействием колоссального давления у людей нередко наблюдаются те или иные признаки недомогания. Но только не у Ландазо. В эту минуту он сидел в главном центре управления, невозмутимо запивая стаканом молока аппетитный сэндвич с курицей, будто все происходящее вокруг вовсе его не касалось. Время от времени он с легкой улыбкой бросал взгляд на суетившихся в зале ученых, которые сверяли графики, переговаривались по телефонам и проверяли ряды сложных приборов на стенах.
Будь такое безразличие свойственно кому-то другому, окружающие решили бы, что человек сломлен отчаянием и просто хорохорится, либо находится под воздействием наркотиков. Однако Ландазо, сидевший в центре управления, не испытывал ни отчаяния, ни тем более тяги к запретным веществам. Его красивое лицо озаряла безмятежная улыбка; сильные, изящные руки, державшие сэндвич и молоко, не дрожали ни на йоту; мускулистые ноги были элегантно и непринужденно скрещены под столом. Весь его язык тела говорил о том, будто он отправляется всего лишь в поездку до Нью-Йорка, а не к Марсу.
Рядом с Ландазо находились еще два человека — известные врачи, следившие за каждым его движением. Малейшее отклонение в физическом состоянии фиксировалось в их блокнотах. Неподалеку стоял и знаменитый психолог, готовый в любой момент задокументировать перемены в настроении Ландазо. Однако Ландазо был абсолютно в норме, и тройке экспертов попросту нечего было записывать. В итоге сами специалисты выглядели крайне неуютно.
Именно Ландазо был главной фигурой этого полета. Его отобрали из пятидесяти добровольцев после жесточайшего отбора. Обладая выдающимся интеллектом, всего за два месяца обучения он освоил управление сложнейшим оборудованием космического корабля; у него было отменное здоровье, и хотя многие кандидаты отсеялись на изнурительных физических тестах, Ландазо вышел победителем. Судя по его досье, он участвовал в Олимпийских играх и даже завоевал четыре золотые медали для своей маленькой страны. Мало кто знал, что среди хобби Ландазо числились охота на медведя голыми руками в одиночку, коллекционирование редких орхидей и написание пьес на латыни. К тому же он слыл завзятым серцеедом. Из-за предстоящего запуска последние недели он провел в почти полной изоляции от внешнего мира, но стоило представиться малейшей возможности, как он тут же умудрялся заводить тайные интрижки.
— До старта пятьдесят минут! — объявил громкоговоритель.
Присутствующие занервничали еще сильнее, и лишь космонавт Ландазо сохранял олимпийское спокойствие.
Когда мимо него проходил руководитель запуска, Ландазо легко улыбнулся и пошутил по-немецки:
— Главное, не забудьте положить на корабль побольше стейков, м?
Руководитель лишь усмехнулся и прошел мимо, ничего не отвечая. Учитывая трехмесячную длительность полета, о стейках не могло быть и речи — даже обычная еда была заменена специальными концентратами в виде таблеток. Впрочем, руководитель считал, что и этот паек занимает слишком много места, из-за чего в обрез рассчитан объем для защитной герметизации и систем охлаждения.
Но сейчас руководителю было некогда думать об этом: его занимала другая проблема. Судя по показаниям системы терморегуляции корабля, ее автоматика работала недостаточно стабильно. На протяжении последних месяцев ученые ломали головы, но так и не смогли полностью устранить этот изъян. Разумеется, Ландазо мог регулировать температуру вручную через дублирующую систему, однако...
Мысль об этом заставила руководителя отдать приказ связисту:
— Соедините меня с профессором Уэттерби на стартовой площадке!
В ожидании ответа он устремил взгляд на толпы туристов за окном и ракету на стартовом столе.
— До старта сорок пять минут!
Вытирая платком пот со лба, руководитель думал о том, насколько же сложна ракетная система, где миллионы деталей связаны воедино и малейшая оплошность грозит катастрофой...
— Уэттерби у аппарата, — раздался голос в трубке.
Руководитель сурово осведомился:
— Что с системой терморегуляции?
— Вроде бы сейчас все в норме, — последовал ответ.
— Вроде бы? — рявкнул руководитель. — Вы подумали, что будет, если...
Он не договорил, оборвав фразу на полуслове. Но профессор Уэттерби прекрасно понимал без слов: если автоматика терморегуляции не справится, а ручное управление откажет уже после взлета, Ландазо либо заживо сгорит, либо превратится в ледышку.
— Уэттерби, не скрывайте ничего! Если есть хоть малейшая неполадка, говорите немедленно! — потребовал руководитель.
— По моим расчетам, система терморегуляции в полном порядке, — спокойно ответил Уэттерби.
— Ну тогда я спокоен, — сказал руководитель. — Все личные вещи уже на борту?
— За исключением провизии, все загружено. О, пождите... Доктор Андерс как раз подоспел с припасами. Через две минуты все будет на месте, клянусь!
— Отлично, — бросил руководитель и передал трубку связисту. Обернувшись, он задумчиво окинул взглядом главный центр управления. «Как же много здесь нитей, и стоит оступиться хоть в чем-то одном, рухнет все», — мелькнуло у него в голове. Но стоило его взгляду упасть на Ландазо, как уверенность вернулась к нему вновь. Во всей этой колоссальной афере по крайней мере сам астронавт не вызывал никаких сомнений. Не зря пресса окрестила Ландазо «совершенным человеком».
Тем временем на стартовом комплексе профессор Уэттерби сверял пункты списка, ставя галочки карандашом.
— Вы опоздали, Андерс, — с легким упреком бросил он доктору Андерсу.
Доктор Андерс, высокий мужчина с изможденным лицом, вместе с двумя рабочими как раз закатывал в лифт несколько длинных железных ящиков.
— Всего на восемь секунд, — невозмутимо отозвался тот.
Затем он нахмурился, задумчиво глядя на те самые ящики. Постояв с минуту, он с довольным видом похлопал по ближайшему из них и велел лифтеру:
— Ладно, поднимайте их наверх.
Повернувшись к Уэттерби, он добавил:
— Думаю, все материалы уже на месте? Впрочем, спрашивать было излишне — оба они знали эту процедуру наизусть.
Уэттерби еще раз внимательно перечитал чек-лист и поднял голову.
— Разумеется, — ответил он. Глаза ученого были обведены темными кругами от бессонных ночей. — Все готово, — добавил он. — Пора уходить.
Они быстрыми шагами покинули стартовую площадку, сели в оживший у входа джип и напоследок махнули оставшимся у лифта техникам — тем предстояло дежурить до десяти минут до старта. После этого Уэттерби и Андерс покатили по раскаленной пустыне обратно к зданию пускового центра и толпам зрителей.
— Как поживает тот самый «совершенный человек»? — поинтересовался доктор Андерс.
Уэттерби бросил на него косой взгляд.
— Нормально! — на его лице промелькнуло брезгливое выражение. — Физически этот малый, пожалуй, и вправду совершенство, да и умом не обделен, но вот... — он осекся.
Доктор Андерс вопросительно приподнял брови, но Уэттерби больше ничего не сказал.
— До старта тридцать минут! — раскатился над космодромом голос из громкоговорителей.
В центре управления наевшийся и отдохнувший Ландазо зевнул и сладко потянулся. В этот момент к нему приблизились два лауреата Нобелевской премии, принесшие разработанный ими скафандр.
— Господа, примерка парадного мундира, — улыбнулся один из них.
— Господа, а вы исправили ту ошибку? — подмигнув, спросил Ландазо.
Ученые переглянулись с усмешкой, а стоявшего рядом психолога охватило любопытство:
— Какую ошибку?
Ландазо изобразил крайнее удивление:
— Разве вы не слышали? Они оставили мне слишком мало места.
— Мало места? — опешил психолог.
— Ну да, места не хватило, чтобы посадить туда еще одну женщину-космонавта, — произнес Ландазо с легким акцентом. — Трехмесячный перелет — срок немалый, согласитесь?
Ученые расхохотались. Психолог же со вполне серьезным видом записал слова Ландазо в блокнот, прокомментировав:
— Полагаю, в пути вы будете сильно скучать по женскому обществу.
На что Ландазо с не менее серьезным лицом ответил:
— Вы правы, сэр. И, положа руку на сердце, женщины тоже будут сильно скучать по мне.
— До старта двадцать минут!
Офицер безопасности Факур шагал по коридору командного здания. Внезапный окрик громкоговорителя заставил его вздрогнуть. Не сбавляя ровного шага, он продолжал идти, однако на душе у него скребли смутные подозрения насчет двух вещей. Возможно, между ними существовала какая-то скрытая связь, а возможно, и нет — но даже если связь была, она вполне могла оказаться бессмысленной.
Главные тревоги Факура сводились к следующему:
Первое — выражение лица профессора Уэттерби, когда тот, завершив финальный доклад руководителю, покидал центр управления. Факурю довелось случайно заметить это лицо, и выражение оказалось на редкость странным! Черты лица словно свело судорогой, будто внутри человека кипели подавляемые страсти. В обычных обстоятельствах Факур списал бы это на банальное предстартовое волнение, не стоявшее внимания. Но в сопоставлении со второй деталью все выглядело уже не столь безобидно.
Второе — та самая красивая женщина в семейном секторе. Она стояла неподвижно, как изваяние, а на ее лице застыли тревога и страх; глядя на далекую ракету, она излучала чистое отчаяние. Это была не кто иной, как жена самого Уэттерби.
Именно эта странная пара фактов не давала Факуру покоя, наполняя его сердце тяжелым предчувствием.