Цзи Моли слегка наклонил голову, и его длинные, изящные пальцы подперли его точеный, будто высеченный топором и созданный самой природой подбородок.
Шу Чэн, которого насквозь пронзал его острый, подобный мечу взгляд, казалось, вдвое уменьшился в размерах.
Она невольно от страха плотно сжала ноги; после превращения в девушку её бедра под короткими шортами казались идеально изогнутыми, белоснежными, полными и пропорциональными.
Цзи Моли смотрел на неё жгучим взглядом, его дыхание невольно стало чуть тяжелее, тонкие губы приоткрылись, будто он собирался что-то сказать.
Не дожидаясь, пока Цзи Моли заговорит, Шу Чэн быстро прервала грядущие скабрезные речи мужчины:
— Ни за что!
— О-о~?
— Что это значит — о-о? Нельзя ли быть не таким холодным и неприступным? (?Д`)
Малышка боится… (Маленький Апельсинчик дрожит~)
Видя, что Шу Чэн от страха едва заметно дрожит, Цзи Моли беспомощно развел руками и убрал исходившее от него мощное давление.
Жуткое чувство угнетения отступило, словно прилив.
Только после этого Шу Чэн перестала так сильно бояться.
С чего бы у этого мужчины такое жуткое давление?
Она вспомнила: кажется, с самого детства, как они познакомились, сила Цзи Моли была намного больше, чем у обычных людей, и многие ровесники боялись с ним играть.
Особенно когда они учились в средней школе в столице — как раз в тот период, когда бесчисленные подростки впервые познают романтические чувства.
Миловидная внешность Шу Чэна привлекала множество поклонников; хотя Маленький Апельсинчик был мальчиком, он был милее и красивее любой школьной красавицы.
Ну а то, что произошло дальше, окончательно закрепило за Цзи Моли статус великого властелина на все шесть лет средней и старшей школы.
В один прекрасный день после занятий Шу Чэна зажали в углу несколько хулиганов с крашеными желтыми волосами.
Осиротевший в своих мыслях, милый парень-шота, прижимая к груди учебники, растерянно стоял в углу, окруженный наглыми и агрессивными хулиганами.
Проткнутое ухо, серьга-гвоздик, крашеные и завитые волосы — хулиган без смущения ухмылялся уголками рта, требуя, чтобы Шу Чэн стала его девушкой.
Шу Чэн отчаянно отнекивался, заявляя, что он мальчик, но правда лишь сильнее раззадорила хулигана напротив.
Шу Чэн испуганно завизжал, на его личике читалось полное отчаяние.
Ему было так страшно, неужели никто не придет его спасти?
В этот час после уроков на этой тропинке было практически безлюдно, не говоря уже о том, чтобы кто-то случайно забрёл в этот глухой переулок и обнаружил Шу Чэна, над которым собирались учинить надругательство.
Шу Чэн кричал до потери голоса. По мере того как одежда рвалась, в глазах Шу Чэна разливалось отчаяние, а по щекам катились капли горьких слез.
Когда белоснежная, подобная нефриту кожа юноши обнажилась перед хулиганом, глаза того налились кровью, и он, разинув рот, бросился вперед, намереваясь впиться в него зубами.
Шу Чэн в отчаянии зажмурился, но ожидаемое прикосновение так и не коснулось его длинной белой шеи.
В ушах послышалась разъяренная и бессильная ругань хулигана:
— Мать твою! Смеешь таскать меня за волосы!
Шу Чэн на мгновение остолбенел, погрузившись в раздумья, но всё же сообразил, что только что его спас внезапно появившийся «герой в сияющих доспехах».
Не успел Шу Чэн прийти в себя, как хулиган отдал приказ своим подручным:
— Братья, доставайте железо, пусть этот парень увидит кровь! Ничего страшного, если забьем насмерть, я вас вытащу.
Сразу за этим послышался топот беспорядочных шагов и резкий свист рассекаемого оружия.
Шу Чэн даже не смел открыть глаза, чтобы посмотреть на ужасное состояние «героя», испытывая сильнейшее чувство вины и думая, что даже надругательство над ним сегодня не так страшно.
Совершенно неправильно, что незнакомец пострадал из-за него в жестокой драке.
Пожалуй, после всего он пойдет в медпункт, чтобы присмотреть за этим «героем».
Но, к его удивлению, звуков рассекаемого воздуха на импровизированном поле боя становилось всё меньше, и постепенно их сменили глухие удары кулаков о плоть, затерявшиеся среди этого шума.
И глухие звуки тел, рушащихся на землю.
Неужели господин «Герой» забит до смерти?
Шу Чэн тревожно открыл глаза и увидел сцену, которую запомнил на всю жизнь.
У юноши были черные, как тушь, волосы и глаза, подобные звездам, хотя синяк в уголке глаза немного портил эту красоту.
Наибольший визуальный эффект производили с десяток хулиганов, валявшихся у ног парня.
Юноша в одиночестве стоял у входа в переулок, а вокруг его ног лежали бесчувственные тела бандитов. Он обернулся, и в его взгляде читалась легкая прохлада, когда он посмотрел на нее.
Встретившись с чистыми осенними глазами Шу Чэна, юноша нахмурился. Он шагал своими длинными ногами ростом почти под метр восемьдесят, делая два шага за три, и практически мгновенно оказался перед Шу Чэном.
А затем Шу Чэну словно закрыл глаза сам Бог: её карие глаза оказались заслонены чьей-то рукой.
В ушах прозвучал еще не до конца огрубевший, мальчишеский голос юноши:
— Не смотри, грязно!
Шу Чэн кивнул.
Маленький Апельсинчик послушно подумал: раз велели не смотреть, значит, не буду…
Впрочем, именно тогда Шу Чэн впервые осознал, насколько чудовищна сила Цзи Моли.
Просто до нелепого силен.
Уже позже он узнал в подробностях о том, в каком плачевном состоянии оказались те хулиганы: отделаться больницей было еще легким исходом, а парочку и вовсе едва не забили до полусмерти.
Это уже нельзя было назвать превосходством в силе — это было чистейшее подавление, верно же?
Шу Чэн даже подозревал, что он в одиночку справится со старшеклассниками.
Хотя впоследствии это предположение действительно подтвердилось… но это уже совсем другая история.
Общежитие 404
Обхватив руками белые стройные бедра, Шу Чэн сидела, свернувшись калачиком на краю кровати. Эта миниатюрная девчушка то и дело бросала вороватые взгляды на Цзи Моли.
— Разве ты не должен объясниться?
Стоявший неподалеку мужчина скрестил руки на груди и с безмятежным видом наблюдал за Шу Чэном.
Встретившись с полуулыбкой на лице Цзи Моли, Шу Чэн почувствовала, как сердце ухватилось куда-то вниз:
— В-в чём объясниться?
— Твой голос —
Мысли Шу Чэн: !!!!!!!! (настоящий девятый вал: pj:)
Шу Чэн только сейчас вспомнила, что разговаривала девичьим голосом!!! Кончено, всё кончено, неужели её раскрыли?
Шу Чэн спрятала маленькую головку совсем низко, уподобившись страусу. Её робкий, испуганный вид заставил Цзи Моли замереть.
Что с ней такое?
Он ведь всего лишь хотел задать ей парочку вопросов, с чего бы ей принимать такой вид, будто её обидели?
Наконец, под умоляющим взглядом Шу Чэна, говорившим «только не надо», мужчина произнес пониженным голосом:
— Ты что, простудилась?
Шу Чэн:………
Сама ты простудилась, твою мать!
Выходит, этот балбес вообще ничего не понял.
А она-то, дурочка, уже решила, что он раскрыл её женскую сущность, но, к счастью, пронесло.
Шу Чэн смахнула холодный пот со лба и, превратив свои чистые, подобные водной глади глаза в полумесяцы, успокаивающе произнесла:
— Да ладно тебе, ладно, я вовсе не простужена, просто горло немного болит (*￣m￣).
Заметив, что с Шу Чэн, похоже, и вправду всё в порядке, Цзи Моли наконец успокоился.
— Ну тогда пойдем перекусим где-нибудь, а то Мартышка с Лохматым неизвестно где шляются, даже завтрак нам не принесли. Придется самим сходить (*￣m￣).
Шу Чэн, моргая глазками, посмотрела на Цзи Моли.
Мартышка и Лохматый были их соседями по комнате: Мартышку звали Лю Хуэй, и он полностью оправдывал свое прозвище, будучи худым, как обезьяна, а Лохматого звали Мао Вэй, и он отличался медвежьей мощью и телосложением.
Вчетвером они обычно ладили очень хорошо, а потому без всякого смущения использовали прозвища друг друга ヽ(￣д￣;)ノ.
Кстати, у Шу Чэна и Цзи Моли в общежитии тоже были свои прозвища. Шу Чэна звали Маленьким Апельсинчиком — поскольку он выглядел невероятно мило, то естественным образом стал всеобщим любимцем комнаты.
А кто бы посмел не назвать старшим братом Цзи Моли с его суровым и холодным выражением лица?
Поначалу Мао Вэй и Лю Хуэй собирались звать его просто братом Цзи, но потом передумали, сочдя это странным, и стали единогласно звать Мо-гэ.
Впрочем, сам Цзи Моли не испытывал особой антипатии к такому обращению и просто не придавал этому значения.
А почему в комнате жили всего четыре человека?
Поскольку университет А, где они учились, был довольно известным учебным заведением в городе А, условия в общежитии были весьма неплохими, и на одну комнату приходилось всего по четыре человека.