Шэнь Минчжу перевела взгляд на малыша, сидевшего рядом с троюродным братом. Восьмилетний пятиюродный брат Шэнь Минбао походил на свою мать, госпожу Су. Хоть черты его лица и не были такими точеными, как у второго кузена, мальчик был вполне миловидным и выглядел очень славным.
Заметив на себе взгляд Шэнь Минчжу, Шэнь Минбао тут же отвел глаза. Не зная, какую еще пакость задумала кузина, чтобы досадить ему, он испуганно съежился и попытался спрятаться за спину третьего брата.
— Э-э…
Шэнь Минчжу почувствовала, как по лицу пробежала тень неловкости. Она отвела взгляд и смущенно потерла нос.
В воспоминаниях, оставшихся от прежней владелицы тела, та, пользуясь безграничной любовью старухи Шэнь, откровенно презирала вторую ветвь семьи. Она не только никогда не улыбалась третьему и пятому кузенам, но и постоянно задирала третьего брата, который был старше неё на целых десять лет.
Еще более возмутительным было то, что прежняя Шэнь Минчжу, вечно строя из себя избалованную барышню, заставляла маленького кузена ползать по земле и лаять, как собака. Если Шэнь Минбао отказывался, его ждала порка.
Какая же гадость! Неужели удивительно, что Шэнь Миншань и Шэнь Минбао так боялись её?
На душе у Шэнь Минчжу стало тяжело. Она поднялась и направилась на кухню, чтобы помочь госпоже Су с подачей блюд. Госпожа Су, она же Чжун, выглядела ошеломленной. Держа в руках две тарелки, она с опаской проговорила:
— Чжучжу, зачем ты пришла на кухню? Это не место для тебя, иди посиди! Мы скоро будем обедать.
Шэнь Минчжу проигнорировала слова Чжун, подошла прямо к плите и, подхватив таз с густой похлебкой, направилась к выходу. Это до смерти напугало Чжун: она поспешно бросила тарелки и бросилась наперерез, пытаясь забрать таз из рук девушки.
— Чжучжу, поставь, обожжешься!
Видя, как сильно перепугалась Чжун, Шэнь Минчжу всё поняла. Прежняя хозяйка тела постоянно вставляла палки в колеса этой женщине, и та привыкла ждать подвоха.
Шэнь Минчжу тихо вздохнула: прежняя девица была такой невыносимой, что изменить отношение родных к себе будет делом долгим и непростым.
— Жена Лао-эра, позволь девочке Минчжу помочь тебе на кухне.
Старуха Шэнь пришла на помощь. Шэнь Минчжу облегченно выдохнула и под удивленным взглядом Чжун, уверенно и спокойно вынесла таз к столу.
— Чего уставились? Все хотят есть. Раз уж Минчжу хочет помогать — пусть помогает. Восемь лет девчонке, а ни одной домашней работы делать не умеет. Что будет, когда замуж выйдет? А что касается жены Лао-саня, оставь её в покое. Её руки созданы для вышивки, их нужно беречь.
Слова старухи Шэнь прозвучали как окончательный вердикт, заставив всех застыть от изумления, а Шэнь Минчжу — наконец расслабиться. Она физически не могла жить так, как прежняя владелица тела — «еда сама в рот летит, одежда сама на плечи ложится».
У той не было судьбы знатной барышни, зато были все её капризы. Она вела себя высокомерно, обращаясь со второй ветвью семьи как с рабами, и даже у Шэнь Минчжу, попаданки, сердце разрывалось от несправедливости по отношению к ним. К счастью, бабушка тоже была попаданкой, и теперь, когда эти слова звучали из её уст, они не вызывали такого отторжения.
Что же касается привлечения её матери, госпожи Су, к домашним делам — это можно было оставить. Как мастер сучжоуской вышивки, она и в современном мире не знала быта, будучи настоящей леди. А здесь, в древности, деньги от продажи вышивки стоили гораздо дороже, чем работа по дому, так что никто из Клана Шэнь слова не скажет.
Погруженная в раздумья, Шэнь Минчжу заметила взгляд старухи Шэнь. Увидев, как та приподняла бровь, она с трудом сдержала улыбку — настроение было отличным.
Взглянув на свою миску с темной кашей из злаков, в которой плавало полно диких овощей и почти не было самих зерен, а затем на три скудных блюда на столе, Шэнь Минчжу вмиг потеряла аппетит.
На столе стояли тарелка маринованных диких овощей, тарелка жареной капусты и тарелка солений. Никакого намека на мясо, да и порции были крошечными. Посмотрев на дно таза с похлебкой, Шэнь Минчжу на мгновение замолчала, а затем подвинула свою миску с кашей третьему кузену.
— Третий кузен, я не хочу, доешь за меня!
Этот жест снова вызвал всеобщее удивление. Шэнь Миншань поспешно начал отказываться:
— Нет-нет, как я могу есть твое? Кузина, ешь сама.
— Вот именно! Чжучжу, ешь сама, зачем ты отдаешь это сорванцу? Миншань, нельзя забирать еду у сестры.
На простодушном лице Шэнь Лао-эра промелькнуло неодобрение, он даже пригрозил племяннику, что привело Шэнь Минчжу в замешательство. Она снова толкнула миску вперед:
— Я правда не могу есть, кузен, выручай!
Чжун, которая до этого не садилась за стол, подошла с тарелкой и, поставив её перед старухой Шэнь, робко произнесла:
— Матушка, это яйца, что я привезла из родительского дома. Все берегла, не решалась съесть, сегодня вот сварила, чтобы вы подкрепили силы.
Сказав это, она боязливо отступила в сторону, глядя на Шэнь Минчжу с нескрываемой жалостью. Шэнь Минчжу про себя отметила: эта вторая тетушка — человек простой и добрый. Яйца! В эпоху, когда люди едва сводят концы с концами, для крестьянской семьи это невероятная ценность. Разве не видно, что даже их дом, самый зажиточный в деревне, не может позволить себе нормальную еду, довольствуясь лишь кашей с травой?
В прошлый раз, когда Чжун вернулась из родительского дома, она привезла всего пять яиц. Старуха Шэнь, боясь обвинений в предвзятости, велела Чжун забрать их во вторую ветвь — как их собственную собственность. Чжун сама их не ела, даже ребенку не давала, всё хранила, но сегодня, увидев, что они упали в воду, решила достать их, чтобы все подкрепились. Такая забота была по-настоящему ценной.
Шэнь Лаосань и госпожа Су переглянулись, в их глазах читалось изумление, после чего они покачали головой, глядя на Шэнь Минчжу. Старуха Шэнь смотрела на круглые яйца в тарелке, затем перевела взгляд на семью второй ветви, и на сердце у неё стало горько.
Шэнь Минчжу уже собиралась сказать тетушке, что сама не станет есть яйцо, как вдруг услышала, как маленький кузен сглотнул слюну. Увидев его жадный взгляд, прикованный к еде, она взяла одно яйцо и положила перед ним.
— Мне не нужно поправлять здоровье, пусть Минбао съест.
Шэнь Минбао с изумлением уставился на Шэнь Минчжу. Это правда она? Неужели она снова задумала какую-то пакость, чтобы подставить его?
Боясь, что малыш не осмелится есть, Шэнь Минчжу быстро очистила яйцо от скорлупы и сунула ему в рот, притворно поморщившись:
— То, что ел Шэнь Минбао, — грязное! Столько слюней, я такое есть не буду.
Не давая никому опомниться, она взяла еще два яйца и положила их в миски Дедушки Шэнь и старухи Шэнь.
— Дедушка, бабушка, ешьте.
Затем, под ошарашенными взглядами остальных, она положила оставшиеся два яйца в миски второго дяди и тетушки Чжун, брезгливо добавив:
— Яйца такие невкусные, я их не буду. Отец с матерью тоже их не любят, мясо гораздо вкуснее. Мы все их есть не будем!
Хмурые брови Дедушки Шэнь немного разгладились. Все члены второй ветви были в полном шоке; Чжун не знала, куда деть руки, нервно поглядывая на Шэнь Минчжу. Не разозлилась ли она? Что, если она решит сорвать злость на её младшем сыне? Она прекрасно знала, как сильно старуха Шэнь любит третью ветвь, особенно Шэнь Минчжу. Стоило той расстроиться, как она тут же отыгрывалась на её сыне, и с поддержкой старухи никто ничего не мог поделать. Кто виноват, что в этом мире сыновняя почтительность превыше всего?
Старуха Шэнь, видя реакцию всех присутствующих, произнесла:
— Ладно, раз уж Минчжу сделала такой жест, принимайте. Жена Лао-эра, отныне всё, что приносит твоя родня, остается в вашей второй ветви, не нужно больше ничего выкладывать.
Старуха Шэнь снова разрулила ситуацию, приведя семью второй ветви в неописуемый восторг. Неужели после того, как они упали в воду, отношение к ним стало лучше? А теперь им еще и разрешили распоряжаться собственным имуществом? Значит ли это, что их жизнь наконец-то наладится?
Шэнь Лао-эр и Чжун взволнованно взяли яйца и принялись осторожно их есть. Шэнь Минчжу заметила в их глазах слезы — это были слезы радости и облегчения. Она посмотрела на маленького кузена: тот ел яйцо маленькими кусочками, с такой счастливой улыбкой, будто наслаждался величайшим деликатесом в мире.
Шэнь Минчжу тихо вздохнула и вылила в таз похлебку, к которой даже не притронулась.