У Линьцзюнь опустил голову, словно школьник, читающий учителю объяснительную, и стал говорить, чеканя каждое слово:
— Мяо-гэ, теперь, когда дошло до такого, я уже не смею ничего скрывать. Моя родина на западе, в промышленном городе Пучуань. И среднюю, и старшую школу я учился в боевой школе. Без хвастовства скажу: не один учитель говорил, что я создан для боевых искусств. Если говорить о драке, мало кто из одноклассников мог со мной потязаться. Вот только мои успехи по общеобразовательным предметам были слишком слабыми, и после выпуска, из-за низких баллов, я даже в колледж поступить не смог, поэтому отправился в дальние края на заработки — заняться мелкой торговлей. По правде говоря, никакой коммерческой жилки у меня не было: провозившись с год с лишним, я вернулся домой и ничего не заработал. В день возвращения я увидел, что у мамы лицо с одной стороны опухло, а губы посинели. Поняв, что дело неладно, я стал расспрашивать, в чем дело. Мама наотрез отказывалась говорить, а отец только тяжело вздыхал. Они оба такие: всю жизнь твердят, что надо быть хорошими людьми, и считают, будто стоит им самим проявить честность и доброту, как другие перестанут их обижать. Поэтому они так дорожат своей репутацией и воображают, будто она у них безупречна, даже не подозревая, что в глазах соседей и прочих чужаков оба они — жалкие, смешные трусы, слабаки и ничтожества. Когда я в детстве пересказывал родителям то, что люди говорили о нашей семье, они не только занимались самообманом и отказывались верить, но еще и вечно били меня. По самому своему складу я оказался совсем на них не похож: с малых лет у меня абсолютно не было характера, готового сносить любые удары. Я не желал мириться с тем, чтобы тоже стать таким вот мнимым «хорошим человеком», который ради репутации отрекается от человеческого достоинства. Быть безотказным добряком, может, и безопасно, но жизнь получается до боли жалкая. В решающий момент я должен проявить твердость, чтобы люди не смели смотреть на меня свысока, иначе со временем они решат, что обижать тебя — это само собой разумеющееся, а вздумай ты сопротивляться — тебя сочтут страшным бунтарем. Я всё-таки человек, изучающий боевые искусства, и если позволю резать себя как скот, у меня не останется лица, чтобы сделать следующий вдох!
Поэтому, расспросив соседа, я узнал, что накануне в один из соседних домов приходила молодая женщина собирать плату за воду и электричество. Мама заметила ошибку в сумце и вежливо спросила ее об этом, а та рассвирепела. Нужно сказать, что мать со мной была строга, но с чужими всегда держала улыбку на лице, и даже споря с кем-то, вела себя предельно осторожно. Ума не приложу, как такая добрая и жалостливая старушка могла довести эту женщину до бешенства: та не только отвесила маме несколько пощечин, разбив лицо до синевы, но еще и плюнула ей в лицо. Мне показалось, что соседи вокруг снова тычут в нас пальцами, втайне насмехаясь над моими родителями как над жалкими созданиями, которых каждый норовит обидеть, при этом воображая себя праведниками, пользующимися всеобщей любовью и почтением. Хоть характером я молчалив, но вовсе не мягок: кто перейдет мою черту, того я заставлю помнить об этом всю жизнь. И я тут же отправился на поиски той молодой женщины. Звали ее Лю Цифэн, и неудивительно, что она вела себя столь нагло: эта продажная шлюха, пользуясь своей миловидной внешностью, прибилась к какому-то богатому мажору, у которого была целая шайка хулиганов, целыми днями пропадавших вместе в пирушках и гулянках. Когда я явился к ним, они не только не раскаялись, но стали вести себя еще более заносчиво — эта банда диких отморозков набросилась на меня толпой. Разве мог я стерпеть такое унижение? Вкладывая все силы в каждый удар кулаком и ногой, я отчаянно бился с ними. Поначалу я покалечил двоих, но их было больше десятка, и вскоре меня упекли в больницу. Мои родители рыдали навзрыд, и от этого мне стало еще больнее и тревожнее. Как только я залечил раны, я взял нунчаки и пошел искать того мажора. Он, видимо, привык постоянно всех угнетать и в мыслях не допускал, что ему могут отомстить. В тот момент он оказался один, и я тут же размозжил ему переносицу. Кто бы мог подумать, что его отец — вовсе не какой-нибудь заурядный богатей, а председатель правления Кавэй Шие, одного из ведущих предприятий Пучуаня! Он поднял на мои поиски целую армию людей. Когда я пустился в бега, это обрушилось на моих родителей: та банда разнесла наш дом в щепки, сожгла те жалкие сбережения, что хранились в сейфе. Разве могла мать вынести такой удар — рассудок ее помутился, а отец словно постарел лет на десять и очень долго отказывался говорить.
Я больше не мог этого вытерпеть и хотел заявить на этих сволочей в полицию, но они ухитрились сговориться с продажными копами, перевернуть все с ног на голову и обвинить меня. Меня схватили, жестоко избили и предъявили обвинение в избиении того мажора. В итоге мало того, что с меня в принудительном порядке взыскали восемь тысяч юаней компенсации, так еще и упекли за решетку на три года. Жизнь моих родителей стала еще более невыносимой. На этом босс Кавэй Шие не успокоился: он подкупил тюремных надзирателей и уголовников, чтобы они намеренно чинили мне препятствия. Я знал, что для мести нужно терпеть: перед тюремщиками я гнул спину и улыбался им в лицо, какими бы оскорблениями они меня ни осыпали, а вот с заключенными не церемонился и избивал их до полусмерти. В конце концов, в тюрьме нет ни ружей, ни ножей, все оказываются в равных условиях, и как ни пытайся напустить на себя важность — толку ноль, право голоса имеют только кулаки. Очень скоро сокамерники, с которыми мне довелось столкнуться, стали меня опасаться, а некоторые паханы и тюремные авторитеты даже начали наперебой перетягивать меня на свою сторону, заявляя, что после выхода на свободу наймут меня своими громилами. Тюремщики же, видя мой авторитет, наоборот, сделали меня старостой. Вскоре, благодаря тому, что я умел ладить с людьми и разрешил немало конфликтов, мне засчитали заслуги, и меньше чем через два года я вышел на свободу по УДО. Я не мог проглотить эту обиду и, освободившись, сразу же с ножом направился к Кавэй Шие. Кто бы мог подумать, что за время моего пребывания в тюрьме у Кавэй Шие начались серьезнейшие финансовые проблемы и компания обанкротилась! Мало того, что босс пошел по миру, так еще и Лю Цифэн упорхнула к другому. Хотя тогда мне и показалось, что злодеи получили по заслугам, я почувствовал себя совершенно растерянным и не знал, кому теперь мстить. В то же время я никак не ожидал, что вокруг меня уже сложилась определенная репутация: хоть моего имени никто не знал, за мной закрепилось прозвище Нунчаки, и в околокриминальных кругах вовсю ходили слухи, будто я жестокий и безжалостный мафиозный босс, чье влияние сокрушило даже Кавэй Шие. Множество привлеченных славой хулиганов увязалось за мной хвостом, и прогнать их было невозможно. Я несколько раз пытался найти того мажора, который бил меня раньше, и его дружков-беспредельщиков, но все они шарахались от меня, как от чумы. Только тогда я понял, что при всем их влиянии они боялись меня — безумца, которому нечего терять. Я вновь обрел уверенность и решил зажить хозяином на улицах. Так прошло лет пять-6, но с возрастом мой боевой задор понемногу угас. К тому же, после стольких лет в Пучуане полиция начала обращать на меня внимание, что заставляло чувствовать себя крайне небезопасно. В конце концов, я не из тех влиятельных и умных главарей мафии — у меня есть только эта пара кулаков, а зарабатывать на жизнь кулаками слишком бросается в глаза. Опасаясь, что какая-нибудь полиция возьмется за меня, боясь, как бы я не сболтнул об их сговоре с Кавэй Шие и подставе, я решил уехать из Пучуаня и начать всё с самого низа, с мелкой шпаны. Вот после долгих скитаний я и осел в Яньчжоу, где и познакомился с Мяо-гэ...
— Просто поразительно, в прошлой жизни ты случаем не сказителем был? — Мяо Фан слушал с таким завороженным видом, что даже сглотнул слюну, и не преминул перебить: — Ну... хорошо, ты столько всего наговорил, а какое отношение это имеет к тому, что случилось только что?
— Ты помнишь то задание в августе прошлого года? Из-за него нам пришлось разъехаться и прятаться по другим городам целых полгода. Поэтому вы так удивились тому, что я теперь боюсь высоты. На самом деле в те дни в другом городе у меня уже началась эта боязнь, просто вы все прятались по деревням и не знали, какими опасными могут быть лестницы. Раньше я высоты не боялся, и два-три метра для меня вообще не были проблемой. Или, если точнее, боюсь я вовсе не высоты, а...
Мяо Фан вспомнил, как в августе прошлого года Бай Цзиньдун переправил в Яньчжоу изрядную сумму «черных» денег от одного гуандунского контрабандного магната и стал отмывать их через ростовщичество, инвестиции в недвижимость и индустрию развлечений, получая с этого свой процент. В то время сын секретаря горкома Лу, некоего Лу Синьхао, решил заняться собственным бизнесом, взял в банке крупный кредит, но дела шли все хуже и хуже, банк требовал возврата долгов, и Лу Синьхао, не имея другого выхода, тайком от отца занял у Бай Цзиньдуна десять миллионов под огромные проценты. Сам Бай Цзиньдун еще в конце восьмидесятых распустил свою банду, взял всю вину на себя и от звонка до звонка отпахал срок, после чего уехал на юг в Гуанчжоу и вернулся к делам лишь три года назад. Денег у него водилось совсем немного, и эти десять миллионов составляли практически все его состояние. Он пошел на это исключительно из уважения к секретарю Лу, искренне веря, что тот ни за что не бросить сына в беде и в критический момент обязательно протянет руку помощи. Никто и предположить не мог, что Лу Синьхао обманывал обе стороны. К тому же разразился скандал: вскрылись факты коррупции и грязных сделок секретаря Лу, и его в одночасье приговорили к пятнадцати годам тюрьмы. Лу Синьхао из мажора мгновенно превратился в побитую собаку, которую травят все кому не лень. Разъяренный Бай Цзиньдун отправился на его поиски, но тот скрылся. Мяо Фан вместе с подельниками выследили тайную недвижимость секретаря Лу в городе Яньчжоу, которую еще не успели обнаружить и конфисковать. Там он содержал молодую любовницу, и Лу Синьхао, как оказалось, тоже регулярно туда наведывался — эта девица за спиной секретаря Лу крутила шашни и с отцом, и с сыном, став их общей любовницей. Женщина была очень красива, и Лу Синьхао, у которого больше не осталось убежища, мог податься только туда, поэтому они решили устроить засаду и брать их тепленькими.