Новость о пожаре на городской текстильной фабрике № X в последний день 1989 года появилась на страницах газет в разделах происшествий уже на четвёртый день 1990 года. В итоге этот пожар унёс жизни 23 человек, ещё 59 получили ранения, а прямой материальный ущерб составил 20 миллионов юаней.
Общественность была потрясена колоссальными финансовыми потерями и на удивление небольшим числом жертв. На траурную церемонию прибыли представители городского комитета, военного округа и прессы, но никто не ожидал, что приедет даже старейшина Ван — один из высших руководителей партии и государства.
— Направляемся в траурный зал, — прямо распорядился старейшина Ван, выйдя с церемонии, в адрес водителя.
— Товарищ первый руководитель, так не годится. Хотя трое суток назад всех убийц и ликвидировали, нельзя исключать, что у них остались сообщники. Сейчас выезжать небезопасно, — возразил водитель Сяо Кэ.
В тот вечер, спустя десять минут после начала пожара, группа людей в масках совершила нападение на автомобиль старейшины Вана на дороге. В тот момент весь город охватил хаос: все силы полиции были брошены на поиски поджигателей и эвакуацию людей, даже охранявшие старейшину Вана сотрудники были переброшены на другие участки.
— Эти люди пришли за мной, как же я могу прятаться? Я хочу, чтобы те, кто затаился в тени, воочию увидели меня невредимым! Я хочу, чтобы эти крысы из нор заскрежетали зубами от злости, и было бы идеально выманить хоть пару из них, чтобы потянуть за ниточку и вытащить всю шайку разом! — заявил старейшина Ван.
— Слушаюсь, первый руководитель! Задание будет выполнено! — ответил Сяо Кэ, крутанув руль в сторону Второй текстильной фабрики.
— Под сиянием социализма нет места подобной мрази, — закрыв глаза, произнес старейшина Ван.
＊＊＊＊
Машина старейшины Вана плавно катилась по дороге. Путь расчищал полицейский патруль, а с боков кортеж сопровождали охранники на мотоциклах. Эта внушительная процессия направлялась ко второй фабрике.
Когда колонна проезжала мимо какого-то переулка, дорогу преградил заглохший автомобиль.
— Всем назад! Головную машину сделать замыкающей, объехать через тот перекрёсток, и что бы ни происходило в центре, не останавливаться ни на секунду, — приказал командир роты охраны, оценив обстановку.
По обеим сторонам дороги возвышались два ряда небольших зданий — они господствовали над местностью и были идеальным местом для засады. Однако не успел кортеж выехать из переулка, как произошло непредвиденное.
В окнах домов по обе стороны улицы распахнулись створки, и несколько людей в масках открыли ураганный огонь из пистолетов по колонне.
— Рыба клюнула! — тихо произнес старейшина Ван, глядя в окно.
Несколько пуль ударило в стекло и отскочило рикошетом. Старейшина Ван ехал в специальном пуленепробиваемом лимузине марки Хунци — лучшем отечественном автомобиле того времени, сесть в который можно было только по определенному рангу, что являлось символом высокого статуса.
Преступники занервничали, и в темноте раздался сигнал из двух коротких и одного длинного свистков. Несколько людей в масках выскочили из придорожного переулка и присоединились к нападению, но охрана старейшины Вана подавила их натиск еще более мощным огнем. Тем не менее злоумышленники подготовились заранее: на этот раз их целью были шины, что, пожалуй, оставалось единственным слабым местом машины. И действительно, у первой машины кортежа лопнула шина, она остановилась и заблокировала остальные автомобили, включая машину старейшины Вана.
Лишившись возможности двигаться, охранники стали еще бдительнее: отстреливаясь, они внимательно следили за обстановкой вокруг. В этот момент из темноты снова раздались три резких свистка, и из расположенной у дороги лавки внезапно выбегла беременная женщина с огромным животом.
Не раздумывая, она вытащила из-под одежды большой сверток со взрывчаткой, подожгла его и вместе с ним покатилась прямо под днище машины старейшины Вана. Рота охраны среагировала мгновенно: из шедшей сзади машины тут же выпрыгнули два бойца, подбежали, скрутили ее и обезвредили. Один из солдат выхватил пакет со взрывчаткой и с размаху погрузил его в стоявший на обочине котел с бульоном для говяжьей лапши. Из-за спешки молодой боец погрузил в котел и собственную руку.
В этот же момент спереди, сзади, слева и справа внезапно появились около десятка замаскированных грузовиков и взяли это место в плотное кольцо. Стоило откинуть тенты, как оттуда один за другим выпрыгнули полностью вооруженные бойцы. С момента начала перестрелки не прошло и двух минут, как подоспело подкрепление — сразу было видно, что операция готовилась заранее.
— Пора затягивать сети! — холодно произнес старейшина Ван. Он использовал себя в качестве приманки, чтобы вытащить всю эту шайку на свет.
＊＊＊＊
Цзя Лэй бездумно стоял на коленях перед алтарем в траурном зале, не понимая, почему, даже после перерождения, он не смог изменить свою судьбу!
В этой жизни Цзя Айгоу прожил в реанимации всего на два часа дольше, чем в прошлой, и всё равно скончался. Перед смертью он даже не смог открыть глаза и взглянуть на сына в последний момент.
А что было потом? Цзя Лэй помнил лишь сквозь туман, как вокруг суетилось множество людей, и многие смотрели на него со слезами на глазах. Позже его привели домой несколько незнакомых, но в то же время знакомых людей, и он заснул. Во сне ему снова приснился тот самый кошмар, который преследовал его на протяжении тридцати лет! Одиночество и страх неотступно следовали за ним, пока он не очнулся.
— Маленький братец Цзя, ты проснулся? Я побегу скажу бабушке, — протараторила маленькая девчушка с волосами, заплетенными в две шишечки, и пустилась наутек.
Вскоре в комнату вошли двое знакомых стариков. Глядя на них — с наполовину темными волосами и помолодевших на двадцать лет, — Цзя Лэй наконец осознал, что вчерашнее было не сном, а явью.
— Дедушка Чжоу, бабушка Чжоу! Вы-то как здесь оказались? — хриплым голосом окликнул их Цзя Лэй.
В прошлой жизни, с самого окончания учебы, каждый раз возвращаясь на Шанхай для поминок, он останавливался в доме семьи Чжоу. Поэтому, даже несмотря на то, что стоявшие перед ним люди значительно помолодели, он безошибочно узнал их с первого взгляда.
— Сяо Лэй, ты наконец-то очнулся! Напугал же бабушку! — маленькая старушка бросилась вперед и крепко обняла Цзя Лэя.
— Братец Цзя, ты наконец проснулся! Солнце уже давно светит в спину, стыдно-то как! — запрыгав рядом, затараторила девочка.
— Чжоу Вэйтун! — с трудом узнал Цзя Лэй в девчушке без передних зубов будущую известную красавицу-адвоката.
— Хватит тут возиться, быстро одевай ребенка и веди в траурный зал! Айгоу всю жизнь страдал, нельзя же оставлять его без проводов в последний путь! Уже несколько делегаций с соболезнованиями приходило, не хватает только его главного плакальщика, — встревоженно произнес мастер Чжоу.
— Траурный зал… главный плакальщик… проводы в последний путь… — слово за словом медленно повторял Цзя Лэй. Слезы ручьем хлынули из его глаз, и сам он чувствовал себя совершенно опустошенным, словно лишился души.
— Цзя Лэй, возьми себя в руки! Выходит, в вашем роду Цзя остался ты один-единственный. Ты — глава семьи, все ждут тебя, чтобы справить поминки и проводить в последний путь! — уговаривала бабушка Чжоу.
— Цзя Лэй… Хе-хе! Цзя Лэй… — шептал это имя Цзя Лэй, и слезы снова градом катились по щекам.
Какое же чужое имя! Вот уже лет двадцать он не слышал, чтобы кто-то так к нему обращался. Сам Цзя Лэй едва не забыл, что он по рождению Цзя, а вовсе не Чжоу.
А имя Цзя Лэй он носил лишь потому, что сменил его после переезда в Пекин. На следующий день после того, как мать привела его в семью Чжоу в качестве обузы, он сменил фамилию. Поскольку в семье Чжоу заявили, что не намерены кормить чужого ребенка, мать, Ван Вэйхун, переименовала его в Чжоу Лэя. И это имя прилипло к нему на добрые два десятка лет!
Теперь Цзя Лэй чувствовал себя последней сволочью: семья Чжоу бросила ему пару мисок объедков, а он взял и предал память предков.
Хлоп! Хлоп! Хлоп! Цзя Лэй отвесил себе несколько звонких пощёчин, так что все в комнате испугались.
— Ты что творишь? — бабушка Чжоу бросилась перехватывать его руки.
— У меня в голове помутилось, за дело бью! — бесстрастным тоном произнес Цзя Лэй — нет, теперь уже Цзя Лэй (впредь Цжоу Лэй будет именоваться только как Цзя Лэй).
— И правда, ребенок испугался, наверное. Голова не в порядке — умойся холодной водой, зачем же себя бить? — с жалостью проговорил мастер Чжоу.
— Старый Чжоу, а не много ли вчера дали снотворного? Нормальный парень, смотри не залечи его, — встревожилась бабушка Чжоу.
— Да нет же, снотворное выписал врач из военного госпиталя, а не какой-то деревенский лекарь, от него не заболеют, — возразил мастер Чжоу.
Цзя Айгоу был сиротой. Рано потеряв родителей, он рос на севере с бабушкой. Старушка дожила до рождения правнука Цзя Лэя и лишь тогда со спокойной душой ушла из жизни.
После демобилизации из армии Цзя Айгоу устроился рабочим на вторую шанхайскую текстильную фабрику и стал учеником мастера Чжоу. В восьмидесятые годы отношения мастера и ученика напоминали связь отца и сына — ученик равен половине сына. Семья мастера Чжоу всегда воспринимала Цзя Айгоу и его сына как родных, поэтому фабрика и поручила им временно присмотреть за Цзя Лэем.
О матери Цзя Лэя, Ван Вэйхун, и говорить не стоило: в семидесятые годы она была городской девушкой, отправленной на перевоспитание в сельскохозяйственную армию на Севере. Семья Ван имела неблагонадежное происхождение, и Ван Вэйхун вечно голодала, пока не встретила заботу Цзя Айгоу, благодаря которой ей стало жить легче.
Дальнейшее развивалось по банальному сценарию: стремясь вернуться в город, девушка бросила мужа и ребенка. Ван Вэйхун оставила двухлетнего сына и уехала в Пекин в одиночестве, оформив развод. Поэтому, несмотря на постоянный поток людей в импровизированном траурном зале, среди них не было ни единого кровного родственника Цзя Лэя.
Будучи единственным родным человеком Цзя Айгоу, Цзя Лэй, несмотря на свой юный возраст, был обязан присутствовать на церемонии, иначе люди заклевали бы его насмерть.
Бабушка Чжоу кое-как умыла Цзя Лэя, влила в него миску жидкой каши и отвела в траурный зал нести вахту. Сам зал был маленьким — его обустроили в клубном помещении фабрики, поскольку одиночная комната Цзя Айгоу оказалась слишком тесной для этого. К счастью, он считался павшим героем, и все расходы взяла на себя организация.
＊＊＊＊
К моменту прибытия старейшины Вана мемориальная церемония уже подошла к концу. По сравнению с многолюдными памятными мероприятиями на площади, этот траурный зал, где оставалось всего с десяток человек, выглядел безлюдным и пустым.
Из соображений секретности заслуги Цзя Айгоу не стали широко афишировать в прессе, не напечатали даже его имени — опасаясь мести злоумышленников по отношению к его близким. Старейшина Ван лично написал парные траурные надписи: Патриотическая душа вечна, как родина — и укрепил их на венке, после чего возложил цветы, отвесил поклон и подошел к стоявшему неподвижно Цзя Лэю, присев перед ним на корточки.
— Малыш, твой отец — герой, достойный подражания для всех нас! — ласково произнес старейшина Ван, беря Цзя Лэя за руку. Однако едва коснувшись его пальцев, он почувствовал неладное.
Обладавший армейской закалкой старейшина Ван среагировал мгновенно и разжал кулак мальчика: на внутренней стороне левой ладони чернели глубокие следы от ногтей, до крови процарапавших кожу.
В сердце Цзя Лэя бушевала жгучая ненависть!
Он ненавидел себя за то, что не смог переродиться чуть раньше!
Даже полчаса форы позволили бы ему помешать Цзя Айгоу отправиться на склад навстречу смерти. Если бы была возможность, Цзя Лэй предпочел бы снова умереть прямо сейчас, лишь бы предотвратить эту трагедию.
Но здравый смысл подсказывал: так поступать нельзя. Само перерождение уже было чудом, повторить которое невозможно. Если умереть сейчас, то это будет смерть по-настоящему, без шансов что-либо изменить. И сейчас он заставлял себя держаться исключительно с помощью боли.
— Как же вы так недоглядели? Столько людей вокруг, и никто не заметил, что ребенок ранил руку? — с укором произнес старейшина Ван, доставая из кармана носовой платок, чтобы перевязать рану Цзя Лэя.
Сопровождавшие руководители засуетились с извинениями: из-за непрерывного потока людей на прощании никто не обратил внимания на притихшего мальчика, не проронившего ни слезинки, но переживавшего столь глубокую боль.
— Хороший мой, не бойся, я сейчас всё перевяжу! — с отцовской теплотой произнес старейшина Ван, пока кто-то суетливо подносил медицинскую аптечку.
— Я хочу домой… Хочу домой вместе с папой, — глядя на то, как разбирают траурный зал, произнес Цзя Лэй свои первые слова с момента появления старейшины Вана.
Стоило ему заговорить, как из глаз ручьем хлынули слезы. Он не издавал громких рыданий, но его беззвучное горе пронзило сердца всех присутствующих.
— Хорошо, домой! Дедушка отвезет тебя домой! — кивнул старейшина Ван.