Вплоть до самого дня накануне сороковин родственники со стороны отца Цзя Лэйя наконец-то прибыли. Говорят, они всю ночь ехали не останавливаясь. В этот раз из родных мест приехало всего пять человек — три мужчины и две женщины. Цзя Лэй посмотрел на них и узнал только одного! Это была двоюродная бабушка Чуньсин, которая едва дверь открылась, тут же бросилась к нему, заключила в объятия и залилась слезами.
Хотя её и звали двоюродной бабушкой, сама она была еще не старой, чуть за пятьдесят.
Она приходилась родной сестрой отцу Цзя Лэйя и теперь была одним из всего лишь двух живых людей в семье Цзя в пределах трёх поколений. Цзя Лэй помнил, что в прошлой жизни в этот же год он тоже видел её один-единственный раз, но та встреча...
В прошлой жизни из родных мест приехала только она одна, и пробыла она всего два дня. Те два дня она каждый день обнимала его и плакала, а уезжая, даже сунула Цзя Лэйю в руку пятьдесят юаней.
Это были все деньги, которые двоюродная бабушка Чуньсин смогла наскрести, помимо денег на дорогу. Не считая двух купюр по десять юаней и одной по пять, всё остальное были мелкие монеты по одному и два юаня.
В прошлой жизни все карманные деньги, что бабушка копила всю жизнь, ушли на покупку билетов на поезд. От родных мест до Шанхая ей пришлось пересаживаться несколько раз, и у неё даже не было денег на еду! Всю дорогу она питалась кукурузными лепёшками и соленьями, привезёнными из дома, запивая их бесплатным кипятком из поезда.
В этой жизни людей из родных мест приехало больше, и причиной тому стала сослужившая огромную службу ложь, которую выдумал Цзя Лэй.
После смерти Цзя Айго из павшего в прошлой жизни бойца превратился в героя нынешней.
На этот раз земляки приехали в сопровождении правительственных чиновников. Все расходы по дороге оплачивало государство, и им не пришлось тратить ни единой монеты из собственного кармана! Многие хотели воспользоваться случаем, чтобы съездить в Шанхай и повидать мир. Говорили, что несколько десятков дальних и близких родственников из родной деревни переругались из-за права на поездку, и в итоге решили отправить по одному человеку от каждого семейного ответвления.
Приехавшие делились так: от старшей ветви — двоюродный дед Цзя Айго, от третьей ветви — младший двоюродный дед, от четвёртой — один двоюродный брат, а из женщин — двоюродная бабушка Чуньсин и её дочь Саньни.
По идее, Саньни была молодой девушкой да к тому же носила другую фамилию, так что состязаться с членами рода Цзя она не могла, но двоюродная бабушка наотрез заявила, что она — единственная кровная родственница Цзя Айго в пределах трёх поколений, и уперлась рогом, требуя выделить ей два места. Иначе она просто никуда не поедет!
Работники же госаппарата настаивали, что необходимы именно прямые родственники, и двоюродная бабушка добилась своего.
Двоюродная бабушка, точно так же, как и в прошлый раз, с порога обняла Цзя Лэйя и принялась рыдать. При этом, помимо причитаний о злосчастной судьбе Цзя Айго, она прошлась с упрёками по всем трём поколениям предков семьи Цзя.
Дед Цзя Айго погиб в смутные времена в возрасте тридцати восьми лет — расцвет сил, а бабушка осталась вдовой с проклятием мужеубийцы!
Отец Цзя Айго погиб в тридцать семь лет на полях сражений Корейской войны — пал как герой!
Сам Цзя Айго умер, когда ему едва исполнилось тридцать пять — национальный герой!
Услышав это, Цзя Лэй аж хмыкнул от смеха: выходит, все в их роду были не жильцы! Ни один не дожил до сорока!
Неудивительно, что в прошлой жизни он сам умер не успев жениться. Он родился в восемьдесят первом году, а в 2017-м ему уже стукнуло тридцать семь — по семейной традиции Цзя как раз пора было умирать!
Пока двоюродная бабушка плакала, остальные не вмешивались. Саньни жалась в углу и не смела произнести ни слова. Седовласый двоюродный дед был деревенским чиновником и сейчас вовсю беседовал с сопровождавшими их руководителями, а двоюродный дядя, войдя, по всем правилам опустился на колени, сжёг поминальную бумагу и отвесил земной поклон — в общем, парень оказался толковым.
Поскольку Цзя Айго спас немало людей, едва ли не каждый день кто-нибудь приходил выразить почтение, сжечь для него ритуальную бумагу и воскурить благовония. От дыма даже стены закоптились, на что соседка из квартиры напротив, Чжао Цзюань, уже несколько раз жаловалась.
Третий двоюродный дед взял у двоюродного дяди несколько листов бумаги, присел на корточки и сжёг их, после чего принялся озираться по сторонам. Воспользовавшись моментом, Цзя Лэй сослался на необходимость проявить ответную любезность и вырвался из объятий двоюродной бабушки. Стоит заметить, что та ехала в поезде целых пять-шесть дней, и от неё разило соответствующе! Поезда тогда были как консервные банки, без всякого кондиционера, и запах внутри стоял непередаваемый.
— Саньни, ну-ка иди сюда, поклонись двоюродному брату да воскури палочку благовоний! — позвала двоюродная бабушка.
Саньни со всей искренностью опустилась на колено и отвесила три земных поклона, да таких громких, что каждый отдавался эхом! Когда она поднялась, лоб у неё покраснел, и Цзя Лэй даже проникся к ней уважением.
Надо сказать, за эти дни пришло человек сто-вести поклониться, но тех, кто делал это от чистого сердца, почти не нашлось!
Правительственные чиновники доставили семью Цзя на место и ушли, оставив лишь одного канцелярского работника ждать внизу. Родственники же остались в комнате держать совет: обсуждали посмертные дела Цзя Айго и вопрос дальнейшего воспитания Цзя Лэйя.
Старший двоюродный дед предложил забрать прах Цзя Айго и Цзя Лэйя с собой в родные места, а прах захоронить прямо в фамильном склепе. Раз Цзя Лэй принадлежит к роду Цзя, ему, разумеется, положено вернуться на родину и там ходить в школу — тем более что в доме Цзя Айго всегда кто-то жил, и Цзя Лэй сможет просто въехать туда без всяких хлопот с уборкой.
— В старом доме кто-то живет? И кто же? — спросил Цзя Лэй.
— Да я, — указал на себя двоюродный дядя.
Семья у него большая, только родных братьев и сестер семеро, а если посчитать двоюродных — наберётся больше двадцати, и все от одного деда.
Цзя Айго был с ним в хороших отношениях, и когда в родной деревне дом опустел, он разрешил ему поселиться в боковом флигеле, чтобы тот приглядывал за хозяйством.
Сейчас у него уже два сына и дочь, так что во флигеле давно стало тесно, и он уже давно перебрался в главные комнаты. В прошлом году женился его младший брат, и поскольку жить ему было негде, он тоже втиснулся туда и занял одну комнату. Если Цзя Лэй вернется, ему, пожалуй, придётся жить в комнате, где свалена мебель.
Цзя Лэй закатил глаза: в прошлой жизни, когда он вернулся в родные места, никакого своего дома он не видел — там был лишь один-единственный двор, а стоявшая во дворе небольшая вилла принадлежала семье двоюродного дяди!
Он отродду не знал, что у него, оказывается, есть собственная недвижимость! А ведь его вторая девушка бросила его именно потому, что у него не было своего жилья. Хоть она и была приезжей работницей из сферы услуг, зато молодая и красивая.
Она изначально сошлась с Цзя Лэйем из-за пекинской прописки. Повстречавшись три месяца и узнав, что у него, коренного горожанина, нет даже нормального туалета, а доля в родительской квартире ему не принадлежит, она с ним рассталась.
Девушка выразилась предельно ясно: с их общими доходами они за год смогут купить от силы полквадратного метра, и накопить на собственное жилье им светит разве что в гробу, а как же тогда заводить детей и обустраивать жизнь?
— Старший двоюродный дед, в городе кое-кто уже уведомил мою маму, так что я совсем не обязательно поеду в родные места. К тому же наверху распорядились насчет мемориального кладбища для моего отца, так что его прах тоже не вернется в деревню, — сказал Цзя Лэй.
Впрочем, сам он считал такое решение весьма неплохим: в конце концов, родная деревня Цзя Айго была богом забытой глушью! С городом её связывала всего одна-единственная дорога.
Закончив обсуждение дел, третий двоюродный дед принялся рыться в вещах. Он сунул в карман зажигалку со стола, служившую для поджигания благовоний, а затем принялся крутить стоявший там же радиоприемник марки Шанхай.
— Сяо Лэй, подбери-ка им пару ненужных старых вещей твоего отца переодеться, — подала голос двоюродная бабушка, наблюдая, как третий дед шарит в шкафу.
На самом деле многие из приехавших из деревни отправились в Шанхай в расчете на наследство, оставшееся после Цзя Айго. Глядя на их грязную одежду, Цзя Лэй подобрал каждому по комплекту практически новых вещей и раздарил. Двоюродной бабушке с дочерью достались два новеньких комплекта рабочей одежды: спецовки были унисекс, без выраженной талии, так что — чуть свободнее или чуть теснее — подойти могли кому угодно. Саньни поначалу стеснялась брать новые вещи, и Цзя Лэй вынужден был объяснить ей:
— Ты же девушка, тебе нельзя носить мужскую одежду. К тому же я еще слишком мал, лет восемь-десять мне в них не влезть, а через десять лет они уже износятся... — прямо сказал Цзя Лэй.
Только тогда Саньни взяла их. Это была ее первая в жизни новая одежда! Раньше на родине ей всегда приходилось донашивать старые вещи за мамой и старшей сестрой!
В любом случае, Цзя Лэй всё равно не смог бы носить одежду отца, поэтому он, недолго думая, оставил на память пару вещей, а остальное раздал родственникам. И пусть это была поношенная одежда, но на ней не было ни единой заплатки — по меркам отдаленной деревенщины восьмидесятых годов такие вещи считались настоящим сокровищем. После этого отношение родни к Цзя Лэю стало исключительно тёплым.