Ли Цзиншэнь, хочешь верь, хочешь нет, но если ты сначала разведешься с моей сестрой, а потом с предписанием о переводе вернешься в город, я тут же занесу топор и перерублю тебе ногу!
Цзян Шу, который до этого прислонился к оконному косяку и с видом человека, познавшего все тяготы мира, затягивался самокруткой из махорки, тоже не выдержал.
Я в свое время посчитал тебя образованным и порядочным человеком, поэтому и сошелся с тобой, да еще и отдал за тебя свою единственную сестру, чтобы ты пустил корни в деревне Сиси, зажил спокойно, с женой, детьми и теплым лежанкой.
Но я никак не думал, что ты окажешься таким неблагодарным! Моя сестра вышла за тебя замуж, родила ребенка, а ты понимаешь? Ты легко и непринужденно уходишь, отправляешься в город жить припеваючи, а что делать моей сестре? Теперь о вас двоих гудит весь поселок, кто теперь возьмет замуж мою сестру!
Цзян Шу никак не мог выпустить пар, замахнулся кулаком и уже собирался хорошенько отлупить Ли Цзиншэня.
При росте метр восемьдесят с лишним и весе около двух сотен цзиней, Цзян Шу обладал сплошными буграми черных мышц, а его покрытые мозолями кулаки были тверже камня.
В противовес ему Ли Цзиншэнь... Если погасить свет и провести рукой по его коже, она ничем не отличалась бы от кожицы невинной деревенской девушки — такая же белая и нежная.
Он был красив лицом, с изрядной долей интеллигентности, в нем даже было что-то трогательно-хрупкое, чем он сильно выделялся среди кучи грубых молодых парней.
Во всем уезде Люсянь не нашлось бы второго такого красавца, и будь то молодые женщины-поселенки или незамужние девушки из окрестных деревень в радиусе десяти ли, стоило им увидеть его, как все до единой расплывались в улыбке.
— Третий брат, это не Цзиншэнь хочет со мной развестись, это я хочу с ним развестись... — стоя в стороне, Цзян Сюэ искусала губы до крови, прежде чем произнести эти слова.
Услышав это, Цзян Шу тяжело опустил кулак и со вздохом покачал головой.
Эх, глупая же у него сестрица!
— Я не разведусь с тобой! — неожиданно произнес Ли Цзиншэнь.
В тот же миг сердце Цзян Сюэ словно кто-то тяжело ударил молотом. Она ошеломленно уставилась на лицо Ли Цзиншэня, а слезы в ее глазах застыли, не в силах пролиться.
Ли Цзиншэнь шагнул вперед, протянул руку и коснулся ее прозябших от холода щек, а его голос звучал невероятно мягко:
— Женушка, с сегодняшнего дня я больше никогда не заикнусь о возвращении в город. Мы не будем разводиться, наша семья из трех человек будет вот так жить — спокойно и надежно.
— Ты, парень, серьезно? — старший брат Цзян Хай торопливо шагнул вперед, чтобы расспросить его.
Стоявшие рядом Цзян Шу и Цзян Хуа тоже вытянули шеи, с огромным нетерпением ожидая точного ответа от Ли Цзиншэня.
Они никак не ожидали, что Ли Цзиншэнь сегодня выдаст такие слова.
С тех пор как перед новым годом пришло предписание о переводе в город, этот парень радовался как сорвавшийся с цепи заяц: сам-то он находился в деревне Сиси, но сердцем уже улетел в город.
Но сейчас...
Почему это он больше не рвется в город?
Цзян Хуа бросил косой взгляд на своего третьего брата Цзян Шу: не оттого ли Ли Цзиншэня в прошлый раз так шарахнуло лопатой по голове, что он повредился рассудком?
Цзян Сюэ тоже чувствовала, что что-то не так. Уж она-то знала о решимости Ли Цзиншэня вернуться в город лучше кого бы то ни было.
В этот раз выпало праздновать Новый год, но Ли Цзиншэнь даже лица не смягчил и не забрал их с ребенком домой — такое упрямство говорило само за себя.
Он всеми правдами и неправдами стремился в город, стремился развестись!
При этой мысли Цзян Сюэ в отчаянии покачала головой и сказала Ли Цзиншэню:
— Спокойно готовься к отъезду в город. На восьмой день Нового года уездный загс открывается, в этот день бери все документы, и мы разведемся.
— Мы с Туаньтуань ни за что не станем тянуть тебя назад!
Глядя на эту обиженную и беспомощную прекрасную женщину, Ли Цзиншэнь почувствовал, как кинжал, вонзившийся в его сердце, ушел еще глубже. Он ненавидел себя, ненавидел за собственную бессердечность!
Ради возвращения в город он бросил жену и ребенка, и даже чтобы добиться развода, подверг жену эмоциональному насилию, заставив ее одну-одинешеньку встречать Новый год с ребенком в родительском доме.
Как же он мог быть таким сволочным скотом!
В этот раз прижавшаяся к груди Цзян Сюэ маленькая Туаньтуань протянула пухленькие короткие ручонки и принялась вытирать слезы с лица матери:
— Мама плачет! Папа, скорее успокой маму.
Это детское обращение «папа» окончательно сломило Ли Цзиншэня. Хлынувшие из глаз слезы затуманили ему взор, он тяжело и болезненно задышал.
Коряво утерев с глаз слёзы, он крепко сжал руку Цзян Сюэ.
Руки Цзян Сюэ уже давно озябли на холодном ветру, и Ли Цзиншэнь, зажав ее ладонь в своей руке, спрятал ее в глубокий карман своего ватника:
— Туаньтуань, папа и мама всегда будут рядом, пока ты растешь, наша семья из трех человек будет всегда вместе.
— Прямо как... как раньше? — в глазах Туаньтуань вспыхнул огонек.
— Еще лучше, чем раньше! — с абсолютной твердостью ответил Ли Цзиншэнь.
В глазах Цзян Сюэ блеснули слезы, она смотрела на него с недоверием, словно ожидая от него еще одного твердого обещания.
— Не бойся, я действительно никуда не уйду. — Голос Ли Цзиншэня был мягким и решительным.
— Как здорово! Папа никуда не уйдет, у Туаньтуань снова есть папа! — Маленькая дочурка, похожая на пухлого херувима, одетая в плотную стеганую курточку в цветочек, вылитая новогодняя кукла-божье благословение, радостно подпрыгивала на руках у Цзян Сюэ.
Ли Цзиншэнь взял Туаньтуань на руки, открыл дверь дома и обратился к Цзян Хаю и остальным:
— Старший брат, вторая сестра, третий брат, на улице холодно, опять снег пошел, давайте зайдем в дом.
— ...
— А, ладно-ладно, в дом, заходим все в дом...
Цзян Хай и остальные сначала замерли, а затем вошли в дом.
Эта комната... была ненамного теплее, чем на улице.
— Ты все эти дни один жил в таком холодном помещении? — Цзян Сюэ смотрела на все с невыразимой жалостью. Раньше, когда она была дома, в печке всегда весело потрескивал огонь, наполняя комнаты теплом, а в доме царила безупречная чистота.
Но стоило ей побыть в родительском доме чуть больше месяца, как хижина превратилась в ледяной склеп — грязный и холодный. Трудно было даже представить, как этот мужчина здесь жил.
С этими словами Цзян Сюэ взяла стоявшую в комнате бамбуковую корзину и собралась выйти в примыкавший к дому чулан, чтобы набрать кукурузных кочерыжек и растопить печь.
Заметив это, Ли Цзиншэнь выхватил корзину у нее из рук:
— На улице холодно, я сам всё сделаю.
Цзян Сюэ замерла. Раньше он никогда не занимался подобной работой.
Все дела по дому и вне его она всегда выполняла в одиночку.
С чего это он сегодня вдруг переменился?
Вскоре Ли Цзиншэнь растопил печь и вдобавок вскипятил большой чайник воды.
Комнатка была маленькой, печка разгорелась жарко, и вскоре помещение наполнилось живительным теплом.
Вода в чайнике на печи шумно забурлила. Ли Цзиншэнь заварил немного цветочного чая и разлил по чашкам для Цзян Хая и остальных.
Принимая из его рук кружки, те выглядели несколько ошеломленными.
И хотя вода была обжигающе горячей, они все равно сделали по несколько жадных глётков.
— Я специально заварил тебе немного воды с коричневым сахаром, выпей скорее, чтобы согреться изнутри. — Ли Цзиншэнь поднес кружку к самым губам Цзян Сюэ и заботливо заправил ей за ухо выбившуюся прядку волос. — Знаю, что ты любишь сладкое, поэтому сахара не пожалел.
— В доме всего-то полбанки этого коричневого сахара осталось, его еще нужно было беречь для тебя.
Коричневый сахар — вещь дефицитная, даже имея на руках талоны, в магазине снабжения его не всегда удавалось достать. Те несколько цзиней коричневого сахара отец Цзян Сюэ привез из уездного центра.
Обычно весь этот сахар Цзян Сюэ берегла для Ли Цзиншэня, ведь ему днем приходилось работать до седьмого пота, а ночами — засиживаться за книгами, и подкреплять силы он мог только этой сладостью.
— Да я же здоровый мужик, зачем мне его пить!
Ли Цзиншэнь вложил кружку с сахарной водой прямо в ладонь Цзян Сюэ и мягко погладил ее по миловидному личику:
— Пей давай, умница, не заставляй меня волноваться.
Лики Цзян Сюэ густо залились краской смущения. Опустив голову, она послушно обхватила кружку обеими руками и до капли выпила сладкую воду.
Убедившись, что та всё допила, Ли Цзиншэнь снова провел ладонью по ее щеке, словно одобряя послушного ребенка.
После этого Ли Цзиншэнь повернулся и отвесил глубокий поясной поклон Цзян Хаю и остальным.
Заметив это, Цзян Хай торопливо отставил свою чашку и в испуге вскочил со скамьи.
— Зять, ты это чего удумал!