Цзян Вань осталась совершенно равнодушна к его показному обаянию, оно показалось ей даже отвратительным, и она тотчас отвела взгляд.
— В прошлом месяце ты занял у меня пятьдесят цзиней зерна и пообещал вернуть в этом. Вот уже конец месяца, а зерна я не вижу. У меня дома даже мыши в амбаре плачут — так пусто. Долго ты ещё собираешься тянуть?
Едва услышав, что Цзян Вань пришла требовать долг, Сунь-ши заголосила:
— Боже мой! Цзян Вань, чтоб тебе пусто было! Ты же сама дала это зерно Цайцзиню, какое же это одолжение?! Ты тогда ещё сказала, что ему не нужно отдавать, а теперь пришла выбивать долг?!
Чжан Мэй поддакнула:
— Вот именно! Разве ты когда-нибудь дарила моему брату что-то не по своей воле? Те пятьдесят цзиней зерна ты ему подарила, а вовсе не он у тебя одалживал. Не вздумай путать!
Цзян Вань холодно усмехнулась:
— Подарила? Кто вам такое сказал?
Сунь-ши и Чжан Мэй онемели и уставились на Чжан Цайцзиня.
Чжан Цайцзинь тоже опешил. Что это сегодня с Цзян Вань? Словно подменили человека?
— В-Вань…
— Не называй меня так ласково. Мы с тобой разве близки, господин сюцай?
Цзян Вань брезгливо поморщилась:
— Это ты им сказал? Господин сюцай, я тогда говорила лишь, что не тороплю с возвратом, но я не говорила, что дарю тебе пятьдесят цзиней зерна. Как ты мог обманывать своих домашних?
Хорошо ещё, что прежняя хозяйка не была круглой дурой — она понимала, что дела в доме идут всё хуже. Если бы она и дальше безвозмездно снабжала Чжан Цайцзиня едой и деньгами, ей бы пришлось глодать кору.
Чжан Цайцзинь поперхнулся от её слов, на лбу выступил холодный пот.
— Вань…
— Ты человеческого языка не понимаешь? — Цзян Вань резко воткнула тесак в землю. В рыхлой почве остался глубокий след. — Не смей называть меня так ласково!
Чжан Цайцзинь испугался исходившего от неё ледяного напора.
Неужели это Цзян Вань?
— Цзян Вань, я был неправ. Я забыл про зерно, — он поспешно исправил обращение. Он не знал, что с ней стряслось, но лучше пока с ней соглашаться — всё-таки у неё в руках тесак!
— А, забыл, — усмехнулась Цзян Вань. — Ну так вспомнил — давай зерно.
Чжан Цайцзинь не шелохнулся. Сунь-ши взревела:
— Нет! У нас в семье ртов много, нам самим зерна с осеннего сбора не хватает. Откуда же мы тебе дадим?!
Чжан Мэй поддержала:
— Брат, нельзя отдавать! Скоро зима, если зерна не хватит, как мы выживем?
Остальные Чжаны тоже наперебой заговорили — все твердили, что отдавать зерно нельзя.
Старшая тётка Чжан Цайцзиня и вовсе пригрозила:
— Цайцзинь, если ты вздумаешь отдавать, этот долг вычтут из пайка вашей второй ветви. Из общего котла зерна не дадим.Это долг вашей второй ветви, не надейся, что мы всем скопом от своего куска отрывать будем!
Чжан Цайцзинь нахмурился:
— Тётушка, когда я брал у Цзян Вань зерно, вы же тоже его ели. Почему вычитают только из нашего пайка?
— Мне плевать! Если ты настаиваешь на том, чтобы брать из общего, тогда сейчас же разделимся!
— Разделиться? Невестка, как у тебя язык поворачивается такое говорить? Свекровь и свёкор ещё живы, а ты уже о разделе заговорила? Какие у тебя намерения?!
— …
Сунь-ши сцепилась со своей старшей невесткой. Третья ветвь и ребятишки тоже ввязались в перепалку.
В один миг в доме Чжанов поднялся шум, как в котле.
Цзян Вань, скучая, поковыряла в ухе. Что ни дом, везде одни и те же дрязги.
— Хватит!
Она повысила голос и заодно выдернула тесак из земли:
— Я что, пришла на вашу ссору смотреть?
Сунь-ши принялась буянить:
— Цзян Вань! Злая ты, языкастая! Украла мою серебряную заколку, да ещё зерна у нас требуешь! Я же в тебе ошиблась — думала, будешь Цайцзиню хорошей женой, а ты, оказывается, вовсе не годишься мне в невестки!
Цзян Вань без колебаний кивнула:
— Верно, не гожусь. И не хочу.
Она не желала связываться с этой мегерой Сунь-ши и перевела взгляд на Чжан Цайцзиня:
— Господин сюцай, ты мужчина или нет? Всё прячешься за спину матери и сестры, они за тебя отдуваются, а сам молчишь. Ну и молодец же ты.
Чжан Цайцзинь чувствовал, что память ему изменяет.
Ещё несколько дней назад Цзян Вань стояла перед ним такая послушная, а теперь осыпает его насмешками?
— Цзян Вань, раньше ты была не такой, — не удержавшись, спросил он.
Цзян Вань улыбнулась:
— Как думаешь, почему?
— Почему?
Цзян Вань указала на Сунь-ши:
— Ты сказал, что твоя мать больна и слаба, ей нужна ганодерма для лечения, и попросил меня сходить в горы поискать. Я поверила твоим россказням, полезла в самую глушь — и вместо ганодермы нашла себе удар по голове.
— Я пролежала без сознания несколько дней. Ты ни разу меня не навестил. Мой отец на свои деньги нанял лекаря, ухаживал за мной. Теперь я очнулась, отец потратил все наши сбережения, чтобы меня спасти. Я пришла к тебе просить вернуть хотя бы зерно, чтобы нам было чем живот набить, а у тебя ещё хватает совести спрашивать, почему я стала другой?
Голос Цзян Вань был жёстким, лицо холодным, как лёд:
— Я что, должна и дальше оставаться такой же дурой, чтобы ты меня обирал и помыкал мной? Я чуть жизнь не потеряла, из могилы вернулась. Могла бы тебе, негодяю, пару раз тесаком махнуть — и то моя милость. Радуйся, что жив, а не вопрошай! Хочешь, я тебе и правда пару раз махну?
Она для вида яростно взмахнула тесаком.
Чжан Цайцзинь и все остальные в страхе отступили на десяток шагов, боясь, что Цзян Вань и впрямь кинется рубить.
Чжан Цайцзинь чувствовал себя виноватым, но всё же упрямо оправдывался:
— У моей матери, у неё застарелая болезнь, ей точно нужна была ганодерма. А про то, что ты поранилась… я… я просто не успел тебя навестить, я сегодня как раз собирался…
— Хватит. Прибереги эти сказки для себя, не засоряй мне уши.
Цзян Вань окинула взглядом тушу Сунь-ши — точь-в-точь старая свиноматка — и фыркнула на слова Чжан Цайцзиня про «застарелую болезнь матери».
— Живо отдавай мне зерно. И ещё, — Цзян Вань холодно улыбнулась, — господин сюцай, ты в прошлом году занял у меня пять лянов серебра. Небось помнишь?
Чжан Цайцзинь побледнел:
— Но ты же говорила, что не нужно…
— А, тогда у меня с головой было не в порядке, я не разглядела, что ты — всего лишь человек в личине подлеца, вот и не торопила с долгом. Теперь у нас нет ни гроша, ни зёрнышка, и потребовать с тебя — самое законное дело, так?
На губах Цзян Вань застыла ледяная усмешка.
В прошлом году прежняя хозяйка только познакомилась с Чжан Цайцзинем. Ему нужно было ехать в Пинчжоу на уездные экзамены, а денег на дорогу не хватало. Тогда он попросил у неё взаймы пять лянов серебра.
Прежняя хозяйка, обольщённая его сладкими речами, поверила, что он сдаст экзамены, и возмечтала выйти за него замуж. Вот она и попросила у Цзян Вэйжаня денег и одолжила их Чжан Цайцзиню.
Чжан Цайцзинь и впрямь получил звание сюцая, но вовсе не женился на прежней хозяйке — он поддерживал с ней двусмысленные отношения, водил её за нос.
Теперь Цзян Вань требовала эти деньги обратно за прежнюю хозяйку, чтобы спасти своё положение.
Едва Сунь-ши услышала, что Цзян Вань требует ещё и пять лянов серебра, у неё подскочило давление, глаза закатились, и она грохнулась в обморок.