Чжэн Янь, видя, как толпа с грозным видом надвигается на них, чуть не лишилась чувств от злости.
— Ах ты, паршивец непутёвый, натворил же ты дел! И что теперь делать-то?!
— Вы чего удумали, люди добрые? Если забьете нас до смерти, у вас от этого зерна прибавится? Я, Ляо Цзэлян, раз сказал — значит, смогу вернуть. Дайте мне десять дней.
Тан Эрлун презрительно сплюнул:
— Это ты тут тактику затягивания времени решил применить? Сказано тебе, и не думай! С твоей-то нищетой — какое там время давать, дай тебе хоть три года без еды и питья, и то столько зерна не раздобудешь.
Остальные тоже принялись громко ругаться. Речь шла о двухстах цзинях зерна, а не о каких-то двух, тут его даже на купить негде.
Секретарь Чжао и рад был бы помочь семье Ляо, но раз этот парень сам дал такое громкое обещание, сейчас он ничего поделать не мог — оставалось только посмотреть, как тот выкрутится!
— Если не верите, я напишу расписку: если через десять дней не выдам зерно, заберите мою жизнь в уплату.
Кто-то запротестовал:
— Да кому твоя жизнь нужна! Нам зерно подавай. Без зерна все тут животы с голоду подведем, помрем!
— Верно, отдавай прямо сейчас!
— Старик Ляо, скажи хоть слово! Эту кашу заварил твой сын, с тебя, отца, тоже спрос есть.
……
Ляо Гоминь повернулся и бросил взгляд на сына — тот выглядел совершенно невозмутимым, — от досады аж зубы сжал:
— Раз мой сын пообещал через десять дней вернуть зерно, я ему верю. Надеюсь, люди добрые, вы вспомните, что мы все из одной бригады, и дадите нам немного времени.
Чжэн Янь затупала ногами от отчаяния: мало того что младший умом не вышел, так и старый туда же, совсем с ума сошел.
— Вы оба меня в могилу свезти хотите!
Ляо Гоминь сурово отрезал:
— Хоть мы и бедны, но бедность — не повод терять гордость. Я за всю жизнь дурного поступка не совершил, за глаза меня никто не осуждал. Раз взяли в долг — даже если придется, а зерно вернем.
— Раз уж старик Ляо так говорит, по рукам: десять дней так десять дней!
— А не вернете — выгоним из бригады!
— А мне их дом достанется, они еще моей семье фунт риса с мукой задолжали.
— Ну ты, старик, и ушлый — за фунт муки целый дом отхватить захотел.
— Да в их хибаре от ветра и дождя не спрячешься, так хоть убытки чуток покроем.
……
Народ принялся делить имущество семьи Ляо, дошло даже до мисок, но постепенно люди стали расходиться.
Ляо Гоминь, до этого державший спину прямо, наконец ссутулился, молча вытащил из кармана табак, скрутил самокрутку и протянул огоньку секретарю Чжао.
Секретарь Чжао тяжело вздохнул:
— И надо же было такому случиться... Ляо-младший языком слишком треплет, и зачем только хорохорился...
Ляо Гоминь горько усмехнулся:
— Не вини себя, секретарь, Цзэлян и сам виноват. Если б ты не подоспел вовремя, еще неизвестно, что бы те два брата Тан устроили!
Чжэн Янь больше не могла сдерживаться, прямо на земле зашлась громким плачем:
— И как же теперь жить, как дальше этот день пережить...
А Ляо Цзэлян ни капли не переживал и только с улыбкой произнес:
— Секретарь, раз уж нам придется возмещать зерно, эти проросшие кукурузные семена мы ведь можем забрать?
Чжао Даю махнул рукой:
— Бери раз надо, мы всё равно собирались кого-нибудь нанять, чтобы проросшее убрать, пока оно остальное не испортило.
Тан Эрлун намеревался остаться, чтобы поглазеть, как семья Ляо впадет в отчаяние и завоет белугой.
Но теперь, услышав, что Ляо Цзэлян забирает это испорченное, проросшее зерно, он заподозрил какой-то скрытый умысел и поспешил вперёд:
— Тогда и наша семья заберет!
Чжао Даю было всё равно, он велел поделить поровну между ними.
У семьи Тан телега и всё остальное было под рукой, они тут же кинулись в склад копаться в зерне, надеясь урвать то, что проросло не так сильно.
Ляо Цзэлян тоже поспешил следом, опасаясь, что те устроят полный беспорядок.
Ляо Гоминю ничего не оставалось, как отправить жену домой за инструментом и телегой — сейчас оставалось только слепо верить сыну, а что еще было делать?
Сюй ** тоже помогала сгребать зерно в кучу. Когда она наклонилась для работы, в вырезе её синей рубашки то и дело покачивались два белых холмика.
Тан Эрлун, сгребая зерно лопатой, то и дело бросал косые взгляды на эту открывавшуюся прелесть.
Разве мог Ляо Цзэлян не заметить взглядов Тан Эрлуна? Он тут же поднял Сюй ** за руку:
— **, сходи-ка проверь, пришли ли мои отец с матерью, я здесь сам закончу!
Вскоре семья Тан погрузила всё проросшее зерно на телегу. Уходя, мать Тан Эрлуна, Линь Чуньхуа, глядя на эту гору проросшего зерна, схватилась за голову от головной боли.
Променять нормальное зерно их семьи на такую дрянь — свиньям скармливать жалко, а людям есть — противно.
Бросив взгляд на сторону семьи Ляо, она увидела, что Ляо Цзэлян светится энтузиазмом, словно смотрит не на проросшее зерно, а на деньги.
И ведь грамотный человек, а ума ни капли.
Она подошла завести разговор:
— Послушай-ка, Цзэлян, до чего же безобразно всё вышло. Вернусь домой — задам же я взбучку этому дурнецу Эрлуну.
Линь Чуньхуа была председателем женского совета бригады, вечно совала нос во все деревенские сплетни, знала, сколько крысиных нор в каждом доме, и была человеком, который ни за что не упустит своего.
Любую выгоду в бригаде она норовила затащить к себе в дом, и еще не было в деревне человека, которому удалось бы провести её хоть в чём-то.
— Если у тетушки есть что сказать, говорите прямо, мы заняты!
— Зачем тебе это проросшее зерно понадобилось? У вас же и свиней нет, всего пара кур — неужто они столько склюют!
— А сами мы что, съесть не можем? Высушим — и сгодится, всяко лучше, чем кору с деревьев глодать.
Линь Чуньхуа мысленно сплюнула: дешевка подзаборная и есть дешевка, ростки вон какой длины вымахали, а они это жрать собрались, неужто смерти не боятся?
— Тоже верно. Только мы-то в семье все при деле, возиться с этим зерном некогда, так, может, продашь нам?
Ляо Цзэлян приподнял бровь: вот оно чё, оказывается, к чему клонила.
Забирать это зерно обратно им придется тратиться на сушку и переборку, в готовом виде оно людям не по вкусу — так лучше сбыть его за деньги и купить нормального зерна.
— И почем продавать думаете?
Они же первыми кинулись нагребать то, что проросло не так сильно.
— Сам видишь, у нас тут многое еще и не проросло вовсе, так, чуть сыроватое. Вернешься, маленько подшаманишь — от хорошего и не отличишь. Сейчас в зернопункте нашей коммуны кукуруза по пять ценей за цзинь идет, я с тебя по четыре возьму. Всего тут больше двух сотен цзиней, но тетушка с тобой дотошно высчитывать не станет — пусть будет ровно две сотни, с тебя восемь юаней, как тебе?
Чжэн Янь презрительно фыркнула:
— За эту дрянь восемь юаней содрать хочешь? Совсем совесть потеряла, грабить вздумала? Были бы у нас такие деньги, мы бы в коммуне нормального купили!
Ляо Гоминь тоже онемел от такого нахальства: Линь Чуньхуа что, держит их за дураков? Он и сам понятия не имеет, что с этим зерном по приходе домой делать станет, зачем ему еще её докупать?
Он покачал головой, взял под уздцы телегу и зашагал прочь, Чжэн Янь поспешила следом толкать её сзади.
Сын ведь не настолько глуп, чтобы слушать эту вонючую бабу и покупать у неё зерно.
Но не успели они отойти и на пару шагов, как позади раздался голос сына:
— Три юаня. Хочешь — продавай, хочешь — нет.
Линь Чуньхуа еще собиралась поторговаться, но братья Тан переглянулись и поспешили уговорить мать согласиться.
Они смотрели на Ляо Цзэляна как на сумасшедшего: на что ему сдалась эта проросшая кукуруза?
— Утром деньги, вечером стулья, давай плати!