Услышав слова И Чичи, он понял, что представился шанс.
— Старый И, тут ты перегибаешь палку: падчерице пятьсот даешь не задумываясь, а родному ребенку на отправку в деревню — ни гроша. Так поступай, и люди со стороны подумают, что это И Цзин — твоя родная дочь.
Эту фразу он произнес шутливым тоном, но сам виновник происходящего чувствовал себя неуверенно.
Да и зеваки-сплетники палец о палец не ударили бы, чтобы не додумать всё в своей голове.
Стоило чему-то случиться, как слухи разлетались так, будто люди всё видели своими глазами. Уж в чём-чём, а в домысливании готовых сплетен толпа знала толк — это понимал каждый.
К тому же на третьем этаже хватало своих смутчиков.
И точно, тетя Ланхуа, жившая у лестничной площадки, тут же проявила инициативу. Она бросила взгляд на И Цзин, потом на И Юна и с задумчивым видом произнесла:
— Я и раньше находила это странным: какой нормальный мужик станет возиться с чужим ребенком как с сокровищем, а к собственной дочке относиться как к сорняку? Я временами думала, что у товарища И с головой не в порядке, будто её дверью прищемило. А оказывается, дело вовсе не в ушибленном дверью умозаключении, просто И Цзин — его самая что ни на есть родная кровь.
— Не говорили об этом — и в голову не приходило, а сейчас приглядись — они ведь и впрямь похожи! Особенно глаза, нос и рот, точь-в-точь будто по одному трафарету вырезаны. Батюшки, а ведь И Цзин и впрямь может оказаться дочкой И Юна?!
— Сяо Цзин, а ты ездила к своим настоящим дедушке с бабушкой?
Видя, что лицо И Юна помрачнело так, будто с него сейчас закапает вода, кто-то решил зайти с другой стороны и перевёл тему на И Цзин.
Смена темы произошла слишком быстро, И Юн растерялся и не успел отреагировать. А И Цзин, чьё имя назвали вслух, от природы была несдержанной.
К тому же из-за указаний, которые ей дала И Чичи, и вдобавок из-за того, что она никак не могла вспомнить, куда именно И Юн положил те пятьсот юаней, девушка находилась на взводе.
Услышав вопрос, язык опередил её мозг, и она выпалила в ответ:
— Мои настоящие дедушка с бабушка давно умерли.
Эти слова были равносильны саморазоблачению.
Всем было прекрасно известно, что отец И Юна умер, когда тот был еще ребенком, а пожилая мать скончалась пару лет назад.
Совсем другое дело — бывший муж Чжан Ланьсян: его родители были живы и здоровы.
Но И Цзин заявила, что её родные дедушка с бабушка давно мертвы. Эта фраза мгновенно упала каплей воды в раскаленное масло, перевернув всё в головах ошеломленных людей.
У И Юна потемнело в глазах, и он с размаху влепил И Цзин пощёчину:
— Ты что за бред несешь, ты…
— Старый И, за что ты бьешь Цзинцзин? Она ведь ничего не спутала!
Чжан Ланьсян, которая изначально собиралась оставаться в стороне и ждала, пока И Юн сам со всем разберется, увидела, что он поднял руку на дочь, и огонь, таившийся в её груди, вспыхнул в одно мгновение.
Она оттолкнула И Юна и, прижав к себе ничего не понимающую И Цзин, горько и жалобно зарыдала:
— Есть ли у тебя вообще совесть? Я рожала тебе детей, позволяла Цзинцзин до сих пор носить фамилию падчерицы, а ты еще и бьешь её?! С какой стати ты распускаешь руки? Понимаешь ли ты, как перед ней виноват?
Вспомнив, как все эти годы она стелилась перед И Юном, прислуживая ему словно господину, и что жизнь её катилась под откос, Чжан Ланьсян от этих мыслей задохнулась от обиды.
Больше не в силах сдерживаться, она обняла И Цзин и заплакала во весь голос.
Слезы градом катились по её лицу, похожему на умытые дожжом цветы груши.
— Я не при чем, я ничего не делал, это всё Чичи болтает языком!
У И Юна отчаянно вспотел лоб. Видя, что окружающие смотрят на него всё более подозрительно, он попытался было оправдаться, но в голове словно туман застлал мысли — он не знал, что сказать, и мог лишь ссылаться на пустые слова И Чичи.
И на твоей улице настала зима!
Наблюдая, как он крутится волчком, словно муравей на раскаленной сковородке, И Чичи внутри ехидно усмехнулась, но внешне изобразила скорбь и отчаяние человека, у которого только что умерли родители.
— Значит, всё, что я слышала тогда, правда? И Цзин и вправду твоя дочь… Неудивительно, неудивительно…
Она качнула головой, словно внезапно вспомнив нечто ужасное, и потрясенно произнесла:
— Так, выходит, тот пожар, в котором погибла моя мама, действительно устроили вы с Чжан Ланьсян?
— Что?!
Старуха Чжан, жившая в самом конце коридора, резко изменилась в лице, стрелой подскочила к И Чичи, схватила её за руки и прокричала жутким голосом:
— Чичи, откуда ты это знаешь?!
— И Чичи, не мели чепухи!
И Юн запаниковал, протянул руки, намереваясь схватить девушку, а его перекошенное лицо выражало такую злобу, будто он готов был проглотить её заживо.
Невестка Лю и остальные, жаждавшие грандиозных сплетен, переглянулись и в один миг преградили И Юну путь.
А муж невестки Лю, Лю Шугэнь, и вовсе встал грудью на защиту И Чичи и веско заявил:
— Чичи, говори смело, мы восстановим твою справедливость!
В текстильной фабрике руководящих должностей кот наплакал, и пока И Юна не спихнут вниз, остальным и мечтать нечего о повышении.
К тому же И Юн и вправду был последней сволочью, держался с большим апломбом, чем сам директор. На него косо смотрел не только его заклятый враг Линь Ювэй, но и такие работяги, как Лю Шугэнь.
Поэтому, отрезав И Юну путь к отступлению, люди наперебой стали подбадривать И Чичи, требуя, чтобы она выложила всю правду.
И Чичи с опаской зыркнула на И Юна, а затем указала на Чжан Ланьсян и И Цзин:
— Они сами об этом говорили.
Мать с дочерью, судя по всему, еще не до конца отошли от шока, и на их лицах застыло растерянное выражение.
— Вчера я своими ушами слышала, как она говорила, что сжечь И Юна вместе с моей мамой и свести меня в могилу — плевое дело…
На этом моменте И Чичи закрыла лицо руками и, присев на корточки, горько зарыдала, словно больше не в силах вынести этот груз.
Дальше ей уже не требовалось вмешиваться. В том давнем пожаре сгорела не только мать хозяйки тела.
Погибло ровно девять человек.
В том числе и сын старухи Чжан.
И муж тети Ланхуа, жившей по соседству, тоже был среди них.
Узнав эту страшную весть, две женщины, потерявшие одна — сына, а другая — мужа, обезумели от горя.
— Чжан Ланьсян…
Грозно выкрикнула старуха Чжан и молнией метнулась к ней, вцепившись мертвой хваткой в волосы и принявшись отвешивать звонкие пощечины наотмашь.
При этом она разразилась такой отборной руганью, что слова потребовали бы цензуры.
— Пусти, старая карга, отпусти меня, бац…
Увидев, что его мать бьют, И Цзэнго не стерпел. Он бросился на помощь Чжан Ланьсян, но тут же схлопотал звонкую пощечину по лицу.
— Твоя мамаша людей сжигала, и ты еще смеешь права качать?!
Удар нанесла тетя Ланхуа. Узнав правду о гибели мужа, она захлебнулась волной жгучей боли и ненависти.
Появление И Цзэнго предоставило ей удобную мишень для выхода пара.
И тогда И Чичи во все глаза уставилась на то, как эти две женщины принялись мутузить мать с сыном.
И Юн и И Цзин смотрели на происходящее налитыми кровью глазами, осыпая всех проклятиями и требуя, чтобы их отпустили.
Однако никто не обращал на них внимания. Более того, Линь Ювэй распорядился позвать председателя Чжан Цзяньшэя.
Десять минут спустя председатель Чжан явился во главе группы мужчин.
— И Юн, поступил донос на тебя и твою жену Чжан Ланьсян: до свадьбы вы состояли в недозволенной связи, а четырнадцать лет назад умышленно устроили пожар, погубивший твою бывшую жену Цзы Шуюй, Чжан Цзюня… Лу Тяньню и еще девятерых человек. Сейчас же следуйте с нами для разбирательства!
Появление Чжана Цзяньшэя и его людей моментально остудило шумный коридор.
У И Юна вмиг подкосились ноги, однако мозг уже лихорадочно соображал, как выпутаться из этого расследования.
Глава 7. Бедная девочка!
Увы, как он ни ломал голову, никакого толкового выхода не находилось.
Впрочем, спешить не стоило: он умел держать удар.
С этой мыслью И Юн принял оскорбленно-благородный вид и веско произвел:
— Невиновный не боится проверок, я пойду с вами.
При этом он изо всех сил стал строить глаза остолбеневшей и перепуганной Чжан Ланьсян, но из-за неудачного угла обзора этого никто не заметил.
Зато присевшая на корточки И Чичи видела всё до мельчайших деталей. Заметив, что Чжан Цзяньшэй собирается уводить задержанных, она робко подала голос:
— Дядя Чжан, подождите минутку.
Уже занесший ногу для шага Чжан Цзяньшэй обернулся на её зов.
Увидев, что она сидит на полу и преданно смотрит на него снизу вверх, а в огромных глазах на бледном изможденном личике читается глубокое уважение и нежность, он слегка смягчился.
— Чичи, дочка, ты что-то хотела от дяди?
И Чичи поднялась на ноги и под угрожающим, убийственным взглядом И Юна протянула зажатый в кулаке листок бумаги:
— Мой отец порвал со мной все отношения, я бы хотела попросить дядю выступить свидетелем и помочь поставить печать!
Она шмыгнула носом, а в глазах от недавних слез еще блестели капли, и весь её вид выглядел отчаянно жалким.
Чжан Цзяньшэй прищурился, взял из её рук бумагу о разрыве отношений и углубился в чтение.
Не прочитай он её — и ладно, но ознакомившись с текстом, даже сам считавший себя жестким человеком Чжан Цзяньшэй невольно горько усмехнулся.
— И Юн, ты и вправду её родной отец?
Ему доводилось встречать родителей, которые не лучшим образом относились к дочерям, но чтобы кто-то не просто третировал собственного ребенка, а еще и втаптывал в грязь до смертного часа — такого он еще не видел.
Цзы Шуюй, о Цзы Шуюй, до чего же ты была слепа, разглядев и полюбив столь двуличного и безжалостного зверя!
Мало того, что собственную жизнь погубила, так едва не свела в могилу и дочку.
И Юн холодно фыркнул:
— Она не проявляет сыновней почтительности.
Чжан Цзяньшэй перевел взгляд на И Чичи, а та лишь с горькой усмешкой развела руками:
— Я вообще не знаю, что такое эта почтительность.
— С тех пор как умерла мама, я ни разу не ела досыта, не носила обновок… Пока И Цзин ходила в школу, я дома нянчила И Цзэнго и И Лин, стирала, готовила… А когда мне наконец удалось самой поступить в ученицы на вышивальную фабрику, отец заставил меня отдать место И Цзин и поехать в деревню вместо неё…
Она махнула рукой, словно исчерпав все душевные силы, и отвесила Чжану Цзяньшэю поклон.
— Дядя, ради того, что вы с мамой росли вместе, помогите мне с этим, пожалуйста?
— Товарищ председатель Чжан, помогите уж Чичи, бедная же сирота!
Невестка Лю и остальные тут же принялись усердно хлопотать за девушку.
Чжан Цзяньшэй изначально и не думал отказывать, а услышав их уговоры, с легким сердцем пошел навстречу.
Тут как раз подоспел получивший известие директор фабрики со свитой.
В итоге на глазах у изумленной публики у И Чичи появился целый отряд свидетелей из числа руководства завода, а на справке о разрыве отношений красовались подписи директора, замдиректора и самого председателя Чжана.
Супругов И увели активисты комитетов, а перепуганная И Цзин и остальные дети, не зная, куда себя деть, растерянно поплелись следом.
Тетя Ланхуа и старуха Чжан, движимые жаждой правды, после секундного раздумья тоже двинулись за ними.
Вскоре толпа рассеялась.
В тесном, прежде забитом людьми коридоре остались лишь И Чичи и несколько неработающих женщин во главе с невесткой Лю.
И Чичи жалко примостилась на корточки, собирая скудный скарб. Её лохмотья до того поражали воображение, что у женщин отвисли челюсти.
— И это всё, что они тебе собрали?
Подняв с пола кофту, сплошь состоящую из заплаток на заплатках и к тому же явно маловатую, тетя Гуйхуа застыла в шоке.
И Чичи кивнула. Никаких жалоб, напротив, с довольным видом она произнесла:
— Зато теперь мы друг другу никто. Как приеду в деревню, заработаю денег, сама накоплю на билет до ткани и сошью обновку.
В её глазах искрились веселые огоньки, а легкий голос выдавал надежды на светлое будущее.
Но женщины приняли это за маску показной стойкости и с сердечной болью принялись расспрашивать:
— Они что, и правда не дали тебе ни копейки?
И Чичи шалыхнула карман и извлекла наружу четыре банкноты по десять юаней, горсть мелочи, а также несколько продуктовых, вещевых и промышленных талонов.
— Вчера мать И Цзэнго выдала мне пятьдесят. На покупку лекарств и тушеного мяса для них ушла часть, вот столько и осталось.
— Слишком мало, ни на что не хватит.
Окинув взглядом распахнутую дверь квартиры, невестка Лю подкинула идею:
— Пользуйся моментом, пока И Юна и остальных нет, марш в комнату, собирай всё ценное с собой.
И Чичи удивленно моргнула, изображая крайнюю растерянность.
Тетя Гуйхуа отличалась быстрым нравом, а потому беззлобно рявкнула:
— Чего хлопаешь глазами? Ты же сама сказала — порвали они с тобой родню, бери вещи как компенсацию!
— Не бойся, смело бери, мы за тебя поручимся.
Это означало, что они готовы подтвердить всё задним числом.
И Чичи мгновенно прослезилась от избытка чувств:
— Тетушки, сестрицы, вы такие добрые, спасибо вам!
— Хватит балагурить, собирай пожитки и ходу отсюда.
И Чичи юркнула в комнату и под их бдительным присмотром утащила ранее заготовленные ватное одеяло, фуфайку и прочие крупные вещи.
Прихватила пару приличных, впору пришедших платьев Чжан Ланьсян, новенькие туфельки И Цзин, которые та еще не обувала.
А заодно захватила немного муки, крупы и съестного.
Ах да, еще прихватила крошечный железный котелок, который ставили на угольную печурку.
— А деньги? Разве деньги и талоны не возьмешь?
Те давным-давно лежали надежно припрятанные за пазухой.
Но об этом распространяться не стоило.
И Чичи состроила невинную мордашку:
— Я понятия не имею, куда они заныкали деньги с талонами.
Трогать неправедно нажитые богатства И Юна, его золотистые слиточки и нефритовые браслеты она не собиралась.
Пусть остаются ревкому.
— Может, поищешь?
— Нет уж.
Она помотала головой и под недоверчивыми взглядами женщин, словно на дурочку смотрящих, аккуратно увязала пожитки. Напоследок перекинувшись с ними парой дежурных фраз, она заперла дверь квартиры И и собралась в путь.
Узрев гору багажа, невестка Лю забеспокоилась:
— И как ты утащишь столько добра?
— В почтовом отделении отправлю посылкой.
Почта находилась за углом, совсем близко, но хрупкой фигурке И Чичи дотащить туда баулы было тяжеловато.
Посовещавшись, женщины решили подсобить и проводить её до почтамта.
Вдобавок они принесли домашние лепешки и вареные яйца, запихнув их в узелок в дорогу.
И Чичи заупрямилась, пытаясь отказаться.
Но безуспешно — пришлось сдаться и предложить хотя бы заплатить за еду.
Иначе она ни за что бы не взяла.
Она резонно заметила, что времена у всех тяжелые и брать чужое даром ей совестно.
Соседки не смогли переспорить девушку и согласились на её условия.
Так И Чичи по цене ниже рыночной выкупила у них лепешки и вареные яйца.
Сдав багаж на почте для отправки, И Чичи под напутствия невестки Лю и остальных соблюдать осторожность забралась в трамвай, направлявшийся к вокзалу.
К половине двенадцатого дня она добралась до места.
На привокзальной площади царило столпотворение: всюду сновали отправляющиеся в деревню молодые интеллигенты и провожающие их родственники.
Шел конец сентября 1970 года, и из Линьчэна отправлялся специальный состав с молодежью в провинцию Хэйлунцзян.
И Чичи отметилась у пункта регистрации прибывших по линии молодежи, прицепила на грудь выданный алый цветок, подхватила вещмешок и в составе организованной колонны шагнула на перрон.
В час пятнадцать пополудни спецпоезд тронулся с места.
Эшелон взял курс на север, а Линьчэн — город, где родилась и выросла хозяйка тела, — медленно поплыл назад, пока окончательно не скрылся из виду.
И Чичи отвела взгляд и обнаружила, что вагон, в который она попала, целиком заполнен девушками.
Позже выяснилось, что этот состав сформирован раздельно — мужские и женские вагоны, причем в дороге организовано бесплатное питание.
И Чичи, до того переживавшая насчет провизии, услышав о кормежке, наконец-то выдохнула с облегчением.
Времени в обрез, дел невпроворот, и то, что ей удалось провернуть всё задуманное — уже предел возможностей.
Ей еще повезло владеть навыками гипноза, иначе события вряд ли развивались бы столь гладко.
О заготовке еды думать было просто некогда.
Зато теперь голова болеть не будет.
Глава 8. Плакать не хочется
Нынешний эшелон с молодежью имел два пункта назначения.
Первый — провинция Хэйлунцзян, куда направлялась сама И Чичи, второй — некое сельхозпредприятие у границы с Внутренней Монголией.
Поезд не мог двигаться напрямую, сначала ему предстояло сделать крюк до Цицикаря, высадить там группу для фермы, а затем катить дальше.
В семидесятые годы поезда развивали скорость около 60–80 километров в час, а расстояние от Линьчэна до Цицикаря составляло без малого две тысячи километров.
Матушка моя, лучше и не подсчитывать — от одних цифр впадаешь в тоску!
Такое ощущение, что после этой поездки её нижняя часть тела просто отвалится.
Пока И Чичи угрюмо прикидывала сроки пути, сидевшая напротив круглолицая большеглазая милашка с ямочками на щеках, чьи глаза покраснели от слез, шмыгнула носом:
— Хочется плакать — плачь, мы же впервые уезжаем так далеко от дома, никто над тобой смеяться не станет.
И Чичи мысленно хмыкнула: «…Плакать вовсе не хочется, сейчас плакать должны И Цзин и остальные».
Если всё пойдет по плану, городской отдел по отправке молодежи в деревню уже должен вручить им повестки.
При мысли о том, что И Цзин тоже предстоит прочувствовать сельскую романтику, внутренний «я» И Чичи пустился в пляс под зажигательные гавайские мотивы, однако на лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь невозмутимо ответила:
— Спасибо за заботу.
И ни единым словом больше.
Взгляд милашки мгновенно потеплел:
— А ты крепче, чем кажешься. Да, меня зовут Пу Юй, меня распределили в производственно-строительный корпус, а тебя?
Строительный корпус — местечко хлебное, там платили зарплату, кажется, юаней двадцать-тридцать в месяц, по меркам города деньги вполне приличные.
В душе И Чичи шевельнулась легкая зависть, но на лице не отразилось и тени эмоций, и она улыбнулась:
— Я И Чичи, еду в деревню рядовым бойцом.
— А я Ань Хао, меня определили в лесхоз.
Стоило кому-то завести разговор, как остальные девчонки, погруженные в тоску по дому, тут же оживились и принялись знакомиться.
Все они были девчонками лет по пятнадцать-шестнадцать, полными самых радужных надежд на будущее. Поскольку вагон был женским, а нравы у попутчиц — вполне сносными, атмосфера установилась на редкость дружелюбная.
Они приглядывали за вещами друг друга, не опасаясь ни воришек, ни жуликов, и благополучно добрались до пределов Хэйлунцзяна.
Вот только запасы продовольствия в поезде подошли к концу.
Как раз в тот момент, когда пассажиры начали падать в обморок от голода, состав прибыл в Цицикар, где им подвезли подкрепление.
Свежую партию хлеба выделили жители Цицикаря.
Вкус оставлял желать лучшего, но насытиться было вполне реально.
И Чичи нос не воротила и уплетала за обе щеки.
Сидевшая рядом Ань Хао оказалась барышней с ровными белыми зубками, нежными тонкими пальцами и претензией на стиль в одежде.
Немного избалованная, с детства не знавшая лишений, но по сути неплохая девчонка.
Откусив кусочек хлеба, она поморщила носик и тихонько пробормотала:
— Какой же невкусный этот хлеб.
Сухой, жесткий, волокна застревают в зубах.
— Невкусный — а есть надо, голодной оставаться хуже, — назидательным тоном изрекла Инь Мэйюнь с молодежной стрижкой. — Если совсем не лезет — можешь не есть, но выбрасывать нельзя. Сохранишь, в лесхозе потом кому-нибудь в подарок отнесешь, хоть не пропадет.
Ань Хао протянула короткое «о», а заметив, как аппетитно уплетает хлеб И Чичи, толкнула её локтем:
— Чичи, тебе и правда нравится этот хлеб?
Да не особенно.
Но делать нечего: в те времена возможность набить желудок уже считалась счастьем, тут не до капризов.
К тому же воспитание не позволяло ей разбрасываться едой.
— Нормально. Просто мне нужно поесть плотно, иначе на месте не хватит сил.
— Разве по прибытии еще и силы понадобятся? Разве нас не заберут сразу на машине те, кто нас встречает? — Пу Юй захлопала круглыми глазенками с чисто детской наивностью.
— Наверное, придется и пешком пройтись.
Коротко бросила И Чичи.
— Не в каждом производственном отряде есть трактор. Мы новенькие, нельзя тянуть назад или оставлять о себе дурное впечатление.
Иначе в местный коллектив потом не вольешься.
В каком монастыре живешь — тем богам и молишься.
Раз уж приехала в деревню, хочешь жить сносно — умей подстраиваться под обстановку.
Все девчонки здесь собрались неглупые, а потому, молча обдумав её слова, доели хлеб до последней крошки.
Ань Хао, проглотив самый последний кусочек, похлопала себя по животу и прошептала:
— А знаешь, распробовала — вроде ничего так, вкусный.
И Чичи с девчонками только переглянулись и улыбнулись.
К концу сентября в Хэйлунцзяне уже ощутимо холодало, по ночам в вагоне стоял такой дубак, что уснуть было невозможно.
К счастью, утром они уже прибывали, осталось потерпеть совсем немного.
На следующее утро около восьми часов поезд наконец прибыл на станцию назначения.
Под звуки громких команд к построению И Чичи и остальные пассажиры с вещами наперевес вывалились на перрон.
— Чичи, мы ведь теперь расстаемся, как же жалко с тобой расставаться…