Тан Сюнь тоже не стал сильно задумываться: кан действительно был неплох. Зимой в деревне холодно, а на теплом кане она не замерзнет.
— Ладно, завтра пойду в горы копать желтую глину, чтобы сложить кан. Тогда, когда мы будем заниматься этим самым, Бэй-Бэй не замерзнет.
В этой и прошлой жизни Ян Бэй-Бэй уже не была наивной девчонкой и отлично поняла его с намеком сказанные слова.
— До чего же ты бессовестный, язык без костей, что ни попадя мелешь.
Смущенный вид заставил Тан Сюня замереть у нее ниже поясницы:
— Женушка, да о чем нам с тобой за закрытой дверью нельзя поговорить?
Его грубая большая рука обняла ее за талию:
— Спи давай, а не уснешь — я тебе вообще спать не дам.
Тан Цзэ в соседней комнате прижимался ухом к стене, но ничего интересного так и не услышал:
— Странно, почему это у второго братца с женой такая тишина?
Увидев физиономию собственного мужа, Чжао Сяоюй уткнулась лицом в постель и тихонько рассмеялась.
— Шел бы тогда в соседнюю дверь постучал да спросил.
— Не пойду, еще испугаюсь, до смерти второй брат забьет, — Тан Цзэ вернулся в постель и обнял Чжао Сяоюй. — Жена, как думаешь, и как это второй братец терпит такую красавицу в объятиях и держится?
Чжао Сяоюй закатила глаза:
— Думаешь, все такие, как ты? Совсем жену жалеть не умеешь.
— Это я не жалею? Жена, да я прямо сейчас тебя пожалею!
Ян Бэй-Бэй за день наспалась вволю, так что сейчас сон ней никак не шел, а звукоизоляция в доме была никудышной.
Доносившиеся из соседней комнаты звуки заставили ее щеки вспыхнуть от стыда.
Тан Сюнь тихо усмехнулся:
— Чего это ты так легко смущаешься? Может, пойти позвать третьих, чтобы угомонились на время?
Ян Бэй-Бэй широко раскрыла глаза: он что, пойдет звать мужа с женой посреди их дел? Ему точно накостыляют!
Она торопливо затрясла головой, а Тан Сюнь притянул ее к себе и закрыл ей уши руками:
— Спи. А не уснешь — даже не знаю, что сотворю.
Ян Бэй-Бэй тут же зажмурилась, боясь навлечь на себя беду, если замешкается хоть на секунду.
Возможно, из-за того, что Тан Сюнь был рядом, спалось ей в эту ночь на редкость крепко.
Едва рассвело, как ее разбудил зычный окрик Ван Цзиньлань снаружи.
Тан Сюнь нахмурился, собираясь встать и открыть дверь, как вдруг услышал яростный голос матери.
— Я говорю, жена старшего, с какого перепугу ты с утра пораньше голосишь? Коли делать нечего, шла бы лучше завтрак на всех приготовила.
Завидев помрачневшее лицо свекрови, Ван Цзиньлань тут же заискивающе заговорила:
— Матушка, второй с женой хоть еще и не расписались, но считай, молодожены. Только уж больно распущенно они себя ведут: солнце уже взошло, а они всё не встают, чтобы приготовить вам с батей утренний чай и поприветствовать вас.
— У тебя-то самой есть манеры? По-твоему, поднимать спозаранку весь дом криками — это верх воспитания?
Мать Тан вовсе не собиралась спускать ей это с рук:
— Ты за старшего замуж вышла почти семь лет назад, а много ли раз ты подносила утренний чай мне и твоему бате?
— День за днем только и умеешь, что баламутить дом. Тебе вторая невестка глаза мозолит? Комната, в которой твой муж сейчас живет, вообще-то принадлежит второму. Съезжайте оттуда и верните ее ему.
Услышав, что у них собираются отобрать комнату, Ван Цзиньлань тут же взвилась:
— Матушка, иду я готовить завтрак! Вторая-то сноха детей еще не родила, им и одной комнаты за глаза хватит.
Проснувшись от шума, Тан Сюнь больше не засыпал. Мыслями он был весь в переезде и том, чтобы начать жить отдельно, а потому достал из шкафа старую одежду всю в заплатках и натянул ее.
— Второй, это тебя та баба разбудила? Бэй-Бэй проснулась?
Мать Тан подметала во двор, а завидев вышедшего сына, тут же бросилась к нему:
— Матушка, Бэй-Бэй еще спит. Я в горы схожу.
Мать знала, что Тан Сюнь то и дело отправляется в горы добыть фазана или зайца, чтобы разнообразить их скудный стол, или накопать что-нибудь на продажу в городе. Иначе откуда бы взяться деньгам — на те жалкие трудодни, что они зарабатывают изо дня в день, невестку не выкупишь и учебу дочери не оплатишь.
— Ну ладно, будь осторожен, — мать дала пару напутствий и не стала расспрашивать дальше. В их семье только женушка старшего была с гнилым сердцем — сама не поймет, какими грехами заслужила такую сноху-скандалистку.
Даже младшие с женой знали, как подрабатывать в городе, а эта умеет только мужем помыкать.
Сейчас стояло межсезонье, полевых забот было немного, и в город на заработки ходили во многих семьях, так что в деревне никто на это косо не смотрел. В конце концов, заработать в день пару десятков, а то и целый юань куда лучше, чем копить трудодни.
Тан Цзэ распахнул дверь и, увидев стряпающую Ван Цзиньлань, разом потерял аппетит.
— Матушка, сегодня в городе есть работа, я пойду. Сяоюй вчера легла поздно, не буди ее, а если надо будет что сделать — я вернусь и сам управлюсь.
Мать Тан бросила на сына взгляд: уж кому как не людям в годах понимать такие вещи. Повезло им только с Чжао Сяоюй — та молча терпела ночные шалости этого дурака и ни слова не говорила в упрек. Будь на ее месте кое-кто другая, так раскозырялась бы на всю округу, что во дворецких вовсю бы трепались.
Она невольно покосилась на стряпуху — неудивительно, что младший глядит на нее с таким отвращением, просто перевод продуктов.
— Ступай-ступай. Если работы невпроворот, возвращайся попозже, а получишь расчет — не забудь принести Сяоюй отрез ткани на пару новых костюмов.
Ван Цзиньлань навострила уши, прислушиваясь к разговору матери с сыном, и вмиг оживилась:
— Матушка, Сяо-Чуань растет как на дрожжах, вся одежда мала. Третий ведь ему родной дядя, когда будете ткань брать, захватите кусок и на него, пусть портной сошьет пацану пару обнов!
Тан Цзэ закатил глаза и, молча обойдя ее, вышел за порог. Не успел он сделать и двух шагов, как сзади раздался гневный окрик матери:
— Ван Цзиньлань, да у тебя совесть толще полевой грязи! Требовать, чтобы третий покупал ткань на одежду твоему ребенку? Вы что, с его отцом оба разом померли, раз младший деверь должен одевать твоего сына? Тьфу, срам бесстыжий!
Мать Тан выругалась еще пару раз и с тем вытолкала ее из кухни.
Боясь разозлить свекровь так, что та вообще оставит ее без завтрака, Ван Цзиньлань шустро подхватила свой нехитрый завтрак и ретировалась обратно в комнату.
Мать Тан с болью в сердце проводила взглядом унесенную еду: пусть свиньи такое есть не станут, а все же зерно — оно и есть зерно.
Хорошо хоть на заднем дворе осталась парочка диких фазанов, которых второй поймал ранее, да иногда удавалось раздобыть десяток яиц для разнообразия стола.
Убедившись, что Ван Цзиньлань поблизости нет, она быстро сбегала к задней стенке дома, собрала фазаньи яйца и наскоро испекла несколько кукурузных лепешек да сварила похлебку из бурого риса.
Сплавив семейку старшего вместе с отцом в поле на работу, она украдком сварила две миски яиц с бурым сахаром.
И слава богу, что этот сорванец Сяо-Чуань увязался в поле следом за родителями — попадись он на глаза, и без криков «папа-мама» из-за недополученного фазаньего яйца наверняка бы не обошлось.
Она уже собралась постучать в дверь младших, как из комнаты с простыней в руках вышла Чжао Сяоюй:
— Матушка.
— Сяо-юй, я тут в котелке завтрак оставила, позови Бэй-Бэй к столу. Сегодня вы обе дома побудьте, в поле не ходите.
Глядя на простыню и порозовевшее лицо младшей невестки, мать Тан мысленно в пух и прах чехвостила не знавшего меры олуха-сына.
— Хорошо, матушка.
Чжао Сяоюй присела на корточки во дворе и ловко выстирала простыню, а когда заглянула на кухню, увидела в тепле две миски с яйцами в коричневом сахаре, и на сердце у нее сразу стало тепло.
Во всей округе люди почитали семью Тан бедняками и выдавать за них дочерей не спешили. Когда она сошлась с Тан Цзэ, ее родители тоже были против, и если бы не добрая свекровь, вряд ли у них с Тан Цзэ что-то получилось бы.
Она взяла миски и постучала в дверь:
— Бэй-Бэй, можно войти?
— Входи, — Ян Бэй-Бэй как раз переоделась и собиралась выйти умыться, а заодно заглянуть к себе домой забрать вещи.
— Мать приготовила, ешь пока горячее, — Чжао Сяоюй поставила миску на единственный в комнате стол и принялась за еду сама.
Ян Бэй-Бэй вспомнила ночные звуки, и ее личико снова порозовело.