Ранним утром Чжао Тяньци открыл глаза, поднялся с шезлонга, посмотрел на примостившегося рядом Лао Хэя, потянулся и, лениво протирая глаза, произнес:
— Лао Хэй, вставай, солнце уже печет твой ослиный круп.
Лао Хэй поднялся на ноги, скосил свои огромные, с медный колокол, глаза на Чжао Тяньци, зубами стянул у себя со спины мешочек для хранения, убрал в него стоявший на земле шезлонг, а затем громко фыркнул на Чжао Тяньци.
— Пошли, зайдем на кухню, взвалим на себя наши рабочие инструменты. За столько лет мы к ним привыкли, с ними сподручнее, пора в путь.
Чжао Тяньци поманил Лао Хэя рукой и направился на кухню.
Когда Чжао Тяньци с коробом за спиной и Лао Хэй, сплошной увязанный котлами, кастрюлями и половниками, вышли за ворота, на улице уже толпился весь народ.
Чжао Тяньци опустил короб на землю, отвесил собравшимся почтительный поклон и звонким, чистым голосом произнес:
— Уважаемые старейшины, родичи, соседи и друзья! Горы высоки, воды долги, и неизвестно, когда мы свидимся вновь. Желаю всем вам удачи во всех делах и крепкого здоровья!
Хотя на лицах людей читалось сожаление, странно было то, что никто не пытался его удерживать — они лишь молча подходили один за другим, протягивая то, что принесли с собой, и произнося слова благословения.
Чжао Тяньци принимал подарки и каждому выражал благодарность.
Соседи нанесли столько всего, что тяжелые вещи Чжао Тяньци уложил на спину Лао Хэю, а мелочь рассовал по собственным пазухам.
Пока он беседовал с соседями, из толпы выскочило с десяток ребятишек. Они замахали руками в сторону Лао Хэя, и тот, фыркнув, сделал несколько шагов вперед и медленно опустился на колени; висевшие на его боках кастрюли и половники зазвенели, сталкиваясь друг с другом.
Дети обступили Лао Хэя, принявшись гладить его черную, до синевы отливающую шерсть.
Одна девочка постарше достала из-за спины пестрый травяной венок, встала на цыпочки и водрузила его Лао Хэю на голову, заодно аккуратно заправив в венок оба его уха.
Лао Хэй тряхнул ушами: в голове у него защекотало, но дотянуться и почесаться он не мог.
— Большой Хэй, ты слишком черный, чернота — это некрасиво! Это венок, который мы сплели вместе. Мы собрали цветы всех возможных цветов со всего городка! Это самая-самая-самая красивая шляпа на свете, в ней ты станешь самым-самым красивым осликом на свете, смотри только не потеряй ее!
Лао Хэй по очереди потерся о каждого из них. Возле последнего ребенка малышка долго стояла с надутыми губами, а глаза ее наполнились слезами. Глядя на Лао Хэя, она в конце концов не выдержала, горько заплакала и, крепко вцепившись в переднюю ногу ослика, сквозь слезы запричитала:
— Большой Хэй, не уходи, пожалуйста! Когда ты уйдешь, этот вонючий Большой Хуан опять начнет нас обижать, у-у-у…
Лао Хэй мягко потерся о голову девочки. Спустя мгновение из толпы вышла женщина, подхватила малышку на руки и принялась ее укачивать:
— Хуахуа, не плачь. Когда вырастешь, сама отправишься на поиски лекаря Чжао и остальных, хорошо?
Хуахуа посмотрела на Лао Хэя, потом на Чжао Тяньци, смахнула слезы, уткнулась лицом в плечо женщины и замолчала.
В мгновение ока солнце поднялось уже высоко. Чжао Тяньци задрал голову, глядя на светило, а затем сложил руки в приветственном жесте перед толпой соседей:
— Дорогие мои, время не ждет, нам пора в путь. Прошу вас, оставайтесь, не провожайте дальше.
С этими словами Чжао Тяньци помахал рукой детям, крутившимся вокруг Лао Хэя, и человек с ослом — один впереди, другой позади — не спеша зашагали по единственной дороге, уходившей из городка.
— Пап, а братец Тяньци еще вернется?
Мясник Чжао поправил воротник, который с утра пораньше тщательно отгладил, тяжело вздохнул, покачал головой и ответил:
— Не знаю. Выздоровеешь — пойдешь в соседнюю секту на отбор. Когда станешь бессмертным, может, и увидишь, как маленький лекарь вернется.
— А почему нужно обязательно идти в бессмертные, чтобы увидеть возвращение братца Тяньци? — почесав затылок, спросил Течжу.
— Откуда мне знать? Разве бабка Ван сегодня утром не говорила? Она сказала, что маленький лекарь, возможно, и сам бессмертный.
Течжу склонил голову набок:
— А откуда бабка Ван знает, что братец Тяньци — бессмертный? Братец Тяньци и правда бессмертный?
Мясник Чжао почесал голову, и его тщательно вымытые с утра волосы мгновенно растрепались:
— Откуда мне знать?
— Папа, почему ты вечно ничего не знаешь?
— А с чего бы мне все знать? Твой отец — простой мясник, я только свиней резать умею. Откуда у детей столько вопросов?
Мясник Чжао отвесил Течжу увесистый подзатыльник.
Чжао Тяньци и Лао Хэй шли вперед по дороге. При выходе из городка Чжао Тяньци оглянулся, помахал провожавшим его людям, жестом велев им возвращаться, и перешагнул черту городка, где прожил целых десять лет.
Всю дорогу, не считая звона кухонной утвари на спине Лао Хэя, человек и осел шли молча. Чжао Тяньци не разговаривал с Лао Хэем, а просто упрямо шагал вперед.
Впрочем, и впрямь — о чем говорить человеку с ослом?
Чжао Тяньци остановился, вытащил из-за пазухи всё, что подарили горожане, и сложил на спину Лао Хэю. Лао Хэй повернул голову, снял с себя мешочек для хранения с иероглифом «Цзю» на боку и аккуратно уложил туда всё, что только что получил. После этого он издал протяжное «и-а» и гордо задрал шею.
Чжао Тяньци просунул руку под шею Лао Хэя и развязал другой мешочек, с иероглифом «Хэй». Лао Хэй опустил голову, Чжао Тяньци бережно снял с его головы травяной венок, опустил его в хранилище и вновь завязал мешочек у ослика на шее.
— Странно, почему все встречные сопляки вечно норовят упрекнуть тебя в том, что ты черный?
— И-а!
— Вот и я говорю, черный цвет очень даже неплох. В моих родных краях ослы твоей масти отгоняют злых духов.
— И-а!
— А эти вредные дети — просто наказание какое-то. Терпеть не могу, когда они мне что-то дарят.
— И-а.
— Куда идти, я и сам толком не знаю. Пойдем по-старому: докуда дойдем, там и дом. Раньше люди в городке болтали, будто если идти всё время по этой дороге, впереди попадется какой-то крупный город.
— И-а.
— Вот именно, откроем там лечебницу. С моим-то искусством — лечить людей да по пути подрабатывать — мы с тобой точно с голоду не помрём.
— И-а!
— Что? Ты хочешь послушать песню? Черт побери, почему ты, осел, вечно так любишь музыку?
— И-а~ и-а~
— Ладно-ладно. Я уж столько времени голос не тренировал, наверняка пою хуже прежнего. Кх-кх… За заставою тень, у проселочной вьется тропа, зеленеет трава до небес…
— И-а~ и-а~ и-а~ и-а!
— Лао Хэй, ну и глотка у тебя, слушать тошно!
Человек и осел брели уже долго. Солнце клонилось к закату, на пустой дороге не было ни единого укрытия. Фальшивое пение и громкое ослиное рев разносились далеко по просторам. Вообще-то за прошлые годы Чжао Тяньци изрядно отточил свое певческое мастерство, но, судя по реакции соседей, он был абсолютно уверен: у них отвратительный музыкальный вкус, они совершенно ничего не смыслят в искусстве.
Когда солнце зашло за горизонт, Чжао Тяньци и Лао Хэй расчистили чистую площадку, чтобы передохнуть и провести ночь. В этот момент в голове Чжао Тяньци неожиданно раздался механический голос:
— Динь! Здравствуйте, хозяин. Срок уговора подходит к концу, пожалуйста, неукоснительно выполняйте условия! Будьте честным и надежным хозяином.