Если бы речь шла об обычной семье, это, конечно, не подошло бы, но у Сяо Мо нет родителей, она всего лишь бродяжка-нищенка. Если власти действительно захотят вмешаться, тут сложно сказать. Кто знает, может, они просто пришлют парочку чиновников, и те спокойно уведут Сяо Мо.
Затем У Лян провел палкой крестик на линии между Сяо Мо и Ли Цзином, провел линию от имени Ли Шэна к Сяо Мо и прямо над ней написал два иероглифа: «произвол».
Похоже, чтобы полностью избежать подобных неприятностей, Сяо Мо нужно обязательно обзавестись статусом. И этот статус…
Ван Ламэй, разумеется, тоже переживала из-за всей этой истории с У Ляном и Сяо Мо, поэтому поспешно предложила:
— Как насчет того, чтобы я всем вокруг заявлю, будто Сяо Мо — моя дочь от другого мужика?
Вот чёрт!
У Лян аж подскочил от неожиданности. Он никак не ожидал, что Ван Ламэй ради Сяо Мо готова зайти так далеко и даже поступиться женской репутацией.
Однако У Лян тут же отбросил эту мысль:
— Нет, в деревне и за ее пределами все всё про всех знают, люди прекрасно понимают, что к чему. Пусть многие и не знают Сяо Мо, но кто же в деревне не знает вашего характера, тетушка? Впрочем, способ, который вы предложили, в целом рабочий. Мне просто нужно придумать, как раздобыть для Сяо Мо настоящее удостоверение личности.
В этот момент У Лян, казалось, внезапно о чем-то додумался и поспешно приписал над именем Сяо Мо еще четыре иероглифа: «удостоверение личности».
— Удостоверение… личности?
Очевидно, Ван Ламэй никогда прежде не слышала подобного слова.
— Тетушка, как у нас в деревне или в волости обычно регистрируют жителей?
— По дворам.
— А если я захочу добавить в свой собственный дом еще одного человека, какую процедуру нужно пройти?
— Ну… этого я точно не знаю, но можно сходить спросить у старосты.
У Лян кивнул:
— Похоже, мне придется нанести визит старосте Чжану и захватить с собой кое-какие подарки. Только перед этим нужно устроить этому ублюдку Ли Цзину небольшую взбучку, чтобы ему некогда было целыми днями сидеть без дела и вынашивать всякие пакости.
У Лян повернулся к Ван Ламэй:
— Тетушка, присмотрите за Сяо Мо пару дней, пусть никуда не ходит.
Хотя Ван Ламэй понятия не имела, что именно задумал У Лян, она почему-то прониклась к нему полнейшим доверием:
— Иди, иди, дома я за всем присмотрю.
Сделав всего пару шагов, У Лян резко обернулся к Ван Ламэй и спросил:
— Тетушка, а есть ли у нас в деревне такая бабёнка, у которой язык без костей? Из тех, кто черное запросто может назвать белым и вечно баламутит воду?
Сначала Ван Ламэй ничего не ответила, лишь уставилась на У Ляна пронзительным, словно нож, взглядом.
У Лян, похоже, только теперь сообразил, что все эти эпитеты как нельзя лучше описывали саму Ван Ламэй. Он уже собирался объясниться, но Ван Ламэй с улыбкой произнесла:
— В низком кустарнике много карликов, у бабьего племени языки длинные. Больше всех болтает жена старшего сына семьи Старого Ню. С тех пор как эта девчонка вышла замуж и перебралась к нам, стоило ей появиться в деревне, как житья от нее не было ни старикам, ни малым детям.
У Лян решительно зашагал к выходу со двора, но не успел пройти и пары шагов, как к нему с хихиканьем пристроился Ван Дусю:
— Брат, ты сегодня просто смельчак. На твоем месте меня бы матушка уже давно впечатала ладонью в стену.
У Лян протянул руку и приобнял Ван Дусю за плечи:
— А ты знаешь жену Старого Ню?
Стоило зайти речь об этой женщине, как Ван Дусю автоматически затряс головой, замахав руками, словно погремушкой.
— Чего это ты? Неужели эта баба страшнее твоей матери?
— Ой, братец ты мой дорогой, да ты просто не видел ее едкой и склочной физиономии! Когда она отчитывает собственного мужа, даже у посторонних руки чешутся ей врезать.
Хотя У Лян еще не встречал такую фурию, из рассказов Ван Ламэй и Ван Дусю он понял одно: эта женщина идеально ему подойдет.
Ли Цзин был ученым мужем и к тому же единственным грамотеем на всю деревню. Такие люди неизменно страдают гордыней и задирают носы до самого неба. А у всех книжников есть одна характерная черта: они до безумия дорожат своей репутацией и обладают тонкой кожей.
Задумка У Ляна была проста: прежде чем узаконить положение Сяо Мо, нужно сделать так, чтобы у Ли Цзина не осталось времени досаждать им. Проще всего было устроить ему неприятности — и чем крупнее, тем лучше. Разумеется, если попутно удастся довести Ли Цзина до погибели, было бы вообще прекрасно.
У Лян хоть и владел целым арсеналом хитроумных методов и идей на случай, когда требовалось кому-то испортить жизнь, применять их на практике ему предстояло впервые.
Утром, задолго до восхода солнца, вода в ручье казалась слегка ледяной, но звонкий, переливчатый смех женщин уже заполнил оба берега. Столоило какому-нибудь мужчине пройти мимо, как его взгляд невольно устремлялся к воде; пусть издалека толком ничего и не было видно, но этот заигрывающий смех способен заставить кровь бурлить, а лицо — покрыться краской.
У Лян и Ван Дусю уселись в густых зарослях кустарника на берегу, изображая тех, кто присел по естественной надобности. Неподалеку от них пролегала тропинка, ведущая прямиком к дому Старого Ню.
Вскоре Ван Дусю легонько хлопнул У Ляна по плечу:
— Брат, эта егоза идет.
У Лян повернул голову: по тропинке невдалеке медленно приближалась женщина с деревянным тазом в руках.
У Лян и Ван Дусю завели разговор заранее, пока она еще не подошла близко. Вокруг ни души, перед восходом солнца в лесу висела легкая дымка, так что стоя на тропе, толком ничего не разглядишь, зато голоса отчетливо долетали до ушей каждого проходящего мимо путника.
— Эй-эй, слыхал? Вчера какому-то книгоеду из семьи Старого Чжана прямо в лицо дерьмом запустили.
— Ага, я как раз там был! Сплошное коровье дерьмо на физиономии, тц-тц-тц… — У Лян намеренно понизил голос. — Но это еще цветочки! Я тебе так скажу: этот ублюдок еще и бунтарские стихи сочинил!
Из-за того, что У Лян говорил тише, женщина, проходившая как раз у кромки леса, замедлила шаги и придвинулась ухом ближе к чаще.
— Ка-какие стихи?
— Ой, да ты ничего не понимаешь. Бунтарские — это те, что книжники от нечего делать сочиняют, чтобы высмеять нынешнюю Тяньхоу!
Из предыдущих разговоров с Ван Дусю У Лян узнал, что формально на троне сидел слабоумный и никчемный Ли Сянь, но всеми государственными делами за его спиной управляла Тяньхоу У Мэйнян. У Мэйнян вырастила целую армию свирепых дознавателей, а уголовные законы при ней стали куда суровее, чем в правление Гао-цзуна и Тай-цзуна. Стоило кому-то оступиться и попасться, как обратной дороги уже не было.
Правда, кое-что казалось У Ляну странным: Ли Сянь восходил на престол уже пять лет назад, и это расходилось со слов историка-«средиземноморца» из старшей школы У Ляна, который вечно бубнил про средний возраст и термос с ягодами годжи. Похоже, в хронологии произошел какой-то сбой, и император Гао-цзун Ли Чжи прожил гораздо меньше, чем положено. Впрочем, У Лян не собирался в этом копаться.
Как бы то ни было, законы Великих Тан отличались суровостью, а Тяньхоу даже учредила специальную организацию для расправы над праздными учеными мужами, которые целыми днями только и делали, что сочиняли и распевали всякую крамолу. В конце концов, когда страной правит женщина, недовольство и жалобы мужчин вполне естественны.
— И этот парень посмел так рисковать?
— Еще как! Мало того, он ведь раздал это крамольное стихотворение детям, чтобы те распевали его каждый день. Кто знает, может, среди этих детишек есть и твои.
— Да неужто правду гутаришь?
— Ага, хочешь, я тебе его спою?
На этих словах У Лян нарочно повысил тон и замедлил темп речи:
— Сорока-белобока, хвостик короткий, в бубны бьют — звука нет;
Луна ясна, вода чиста, свадебный парубок въехал в новый храм, ослепшую невесту волкам скормили.
Травяной феникс, перья длинны, острее клинка вспарывают кишки;
Вода течет, луна сияет, трехдюймовая лепешка семифутового мужика кормит, а курица поутру вовсю горланит.