Если черная ночь действительно так страшна, он, возможно, все еще мог бы держаться. Если ночь темна и безмолвна, если она так долга, что рассвет кажется недосягаемым, он, возможно, мог бы бросить вызов ночи и пробиться к свету. Но эта ночь осветила стоявшую перед ним девушку так свято и чисто, а ее голос звучал так, будто он несет в себе какое-то заклинание вечного сна, заставляя истощенного человека искать опоры.
Ночь поистине была самым острым оружием: она ярко высвечивала человеческий страх, выманивала наружу уязвимость и до предела раздувала все сокровенные эмоции.
— Яньцы-гэгэ… — заметив, что он положил голову ей на плечо, и хоть тяжесть была не самой большой, но он долго не шевелился, Ло Чжоучжоу торопливо позвала его.
— ……
Гу Яньцы не издал ни звука.
Ло Чжоучжоу мысленно ахнула от дурного предчувствия. Почувствовав его лоб, случайно скользнувший по ее шее, она от обжигающей температуры мгновенно потеряла самообладание.
— Ты… ты заболел? — Ло Чжоучжоу поддержала Гу Яньцы, усаживая его возле старого механизма, потрогала его лоб, а затем свой, и только тогда окончательно в этом убедилась.
Гу Яньцы уже потерял сознание, холодный пот струился по его лбу, он мотал головой и безостановочно звал маму и папу. Губы его были намертво искусаны, и Ло Чжоучжоу заболело сердце.
Этот жалкий ребенок с самого детства рос без родителей рядом, всегда один. Его дом был холодным и пустым, о нем никто особо не заботился, кроме дворецкого и слуг; заболев, он мог рассчитывать только на себя, стиснув зубы превозмогая любую боль. А теперь, в болезни, он все еще бормотал во сне папу и маму — от этого просто сердце разрывалось на части.
Ло Чжоучжоу сняла свою куртку и набросила ее на Гу Яньцы, а затем обняла его, чтобы согреть. Слушая, как он непрерывно зовет маму и папу, она крепко прижала его к себе, похлопывая по спине и напевая песню Летящие жучки.
Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем Гу Яньцы наконец перестал звать людей. Охлаждающий пластырь, который Ло Чжоучжоу всегда носила с собой летом, тоже подействовал — по крайней мере, теперь лоб Гу Яньцы уже не был таким горячим.
Он тихо спал, а Ло Чжоучжоу тем временем отсчитывала время. Это позволяло ей сохранять контроль над окружающей обстановкой, не теряя рассудок в бескрайней темноте, а также помогало рассчитывать, когда прибудет помощь.
В этот самый момент дверь склада отворилась, и вовнутрь вошли несколько мужчин в черном. Они торопливо приблизились и, увидев спящего на полу Гу Яньцы — полуживого и мертвенно-бледного, перевели взгляд на защищавшую его Ло Чжоучжоу.
— Связаться с Гу Лянсином не удалось, босс велел нам поступить с этим ребенком как можно жестоко. Сейчас он полуживой, и разницы с мертвецом практически нет, но снаружи уже появились менты, а в полицию позвонила эта девчонка. А ну, пара человек, сорвите с нее одежду! Сама толком двух слов связать не может, а еще пытается защищать других. Нас повяжут, так пусть и она житья не знает, подойдите-ка, как следует развлеките ее… — голос, похожий на вопли адских демонов, эхом разнесся по пустому складу, а в глазах Ло Чжоучжоу вспынул лютый холод.
В книге с Гу Лянсином, отцом Гу Яньцы, связаться так и не смогли. А когда связались, дворецкий соврал, будто ребенок уже дома, из-за чего было упущено самое лучшее время для спасения. В результате после своего спасения Гу Яньцы сильно изменился в характере и с тех пор жил угрюмо, словно призрак — никто не знал, что именно тогда произошло. Теперь Ло Чжоучжоу знала.
Эти люди, скорее всего, собирались сделать с семилетним Гу Яньцы то же самое, что собирались сделать с ней сейчас.