С по мере взросления личности Альфы время, в течение которого вы находитесь в одном теле, становится всё короче. Ты держишь Марию в живых не просто ради того, чтобы мучить её, а потому, что она может служить ещё одним сосудом для твоей души! Только так вы с Альфой можете разделиться! Сейчас Альфа в твоём мозгу наверняка отчаянно борется с тобой за контроль! — громко произнес я. — Я видел твоё прошлое: с твоими способностями ты не можешь напрямую видеть мои воспоминания!
Зрачки 43-го резко сузились, и я понял, что угадал.
Хотя он и был способен проникать в чужой мозг и контролировать его, он не мог в любой момент по своему желанию «видеть» чужие воспоминания.
Чтение мыслей — задача сложнейшая, именно поэтому требовались близнецы, причём нужно было направлять чужое мышление с помощью вопросов.
В допросной комнате времён нацистских лагерей офицеры СС прекрасно знали, что допрашиваемый не станет отвечать, но всё равно безостановочно задавали ему кажущиеся избыточными вопросы:
Каков оперативный план союзников?
Какова ваша стратегическая диспозиция?
Даже если допрашиваемого запытают до смерти, он не произнесёт ответ вслух. Но то, что он не произносит его губами, вовсе не значит, что его мозг не думает.
Как только мозг начинает думать, он извлекает из хранилища памяти ответ и связанные с ним образы. Рот можно плотно сжать, а слова — солгать, но электромагнитные волны, излучаемые мозгом, обмануть невозможно.
Это как когда кто-то спрашивает тебя, кто твоя мама: что бы ты ни ответил вслух, первой реакцией мозга будет визуализация лица твоей матери и сопутствующей информации.
Смысл этих вопросов в том, чтобы заставить мозг собеседника отразить ответ. И только после этого можно перехватить эффективные мозговые волны.
Причина, по которой требовалось слаженное участие близнецов, заключается в том, что близнецы обладают ментальной связью и кровным родством: гены однояйцевых близнецов крайне схожи, а создаваемое ими при совместной работе биомагнитное поле равносильно сверхмощному приёмнику мозговых волн. Во время допроса заключённого один из них отвечал за приём и сбор мозговых волн, а второй выполнял роль биологического аппарата МРТ, сканирующего получаемые образы.
Напротив, в отсутствие такого наведения мозг из-за одновременной обработки пересекающейся информации погружается в состояние «хаоса», и мозговые волны в этот момент расшифровать невозможно. Именно поэтому Альфа, обнаружив книгу по генетике, спросил меня: «Чего ты боишься?»
Будь его чтение мыслей действительно всемогущим, он мог бы просто прочитать мои воспоминания, ему вообще не нужно было бы меня о чём-то спрашивать. Только задавая вопросы, он мог «видеть» образы, возникающие в моём мозгу, и конструировать сны на основе моих страхов.
В отличие от чтения мыслей, контроль над чужим мозгом находится в категории «вторжения», а не «обмена».
Кукушка занимает чужое гнездо: соколики-пустельги захватывают гнёзда сорок, изгоняя взрослых птиц и уничтожая их потомство; между кукушкой и сорокой нет разделения территории, есть лишь подавление или изгнание одной стороной за счёт подавляющего преимущества.
Поэтому, даже полностью подчинив мой мозг с помощью своих мощных мозговых волн, 43-й всё равно не мог заполучить мои воспоминания.
Выражение лица 43-го менялось со мгновенной скоростью, уголки его губ слегка подрагивали.
Вот оно!
Я изловчился и подобрал с земли пистолет! Однако я всё же недооценил 43-го: в тот самый момент, когда я схватил оружие, Оулинна издала крик отчаяния:
— Ах!
Она обхватила голову руками и застонала от боли:
— Голова так болит... Не надо...
Оулинна резко сжалась в комок и закаталась по полу.
— Оулинна! Не надо... Не лезь в голову Оулинны! Убирайся! — я крепко обнял Оулинну, а она отчаянно билась в моих объятиях, впиваясь ногтями в кожу головы и изо всех сил царапая её, так что алая кровь мгновенно побежала по пальцам.
— Ты прав... — произнёс 43-й.
— Ты... прав... — Оулинна внезапно раскрыла рот, повторяя слова 43-го. — Мы с младшим... уже несколько лет... не можем делить одно тело... Только... во сне... можем уживаться... мирно... Знаешь... какие будут побочные эффекты... если силой вторгнуться в её мозг... без слияния?
— Она сойдёт с ума. — В глазах Оулинны плескались лишь страх и слёзы, но её рот, совершенно неподвластный ей, улыбался, произнося эти слова.
43-й не спеша подошёл ко мне:
— Воспоминания, которые ты видел во сне, — это я до того, как стал «избранным богом». Сейчас я стал сильнее, чем тогда. 44-й — это всего лишь отделившаяся от моего основного тела личность, его характер предопределил, что он не сможет со мной тягаться.
Он подошёл ближе и забрал пистолет из моих дрожащих рук:
— Я же говорил не устраивать со мной фокусы: в тот момент, когда ты выстрелишь, я заставлю эту женщину прикрыть меня своим телом от пули.
— Уф... — Оулинна, казалось, получила небольшую передышку, простонала и прильнула ко мне.
— Я действительно не могу получить твои воспоминания через контроль над мозгом, но у меня есть тысяча способов заставить тебя заговорить — ты ведь не хочешь смотреть, как она страдает?
— Мне жаль, что мы не смогли стать одной семьей. Сейчас у нас ещё есть немного времени, давай перед твоей смертью как следует поговорим: я буду задавать вопросы, а ты отвечать! — 43-й игриво подмигнул.
— Если ты будешь хорошо отвечать на мои вопросы, я позволю тебе умереть легко, да и этой женщине будет легче — я подарю ей прекрасный сон, от которого она никогда не проснётся, и она будет жить в тот момент, когда чувствовала себя счастливее всего. В противном случае...
Взгляд 43-го мгновенно похолодел. В тот самый миг, когда он посмотрел на Оулинну, её тело, только что немного расслабившееся, резко забилось в судорогах. Она внезапно схватила двумя пальцами одной руки два пальца другой и изо всех сил вывернула их — в одно мгновение два пальца со хрустом сломались!
— А-а-а-а-а-а!!! — завопила Оулинна, падая в мои объятия.
— Нет! — в отчаянии закричал я.
— Не обманывай меня, иначе я заставлю её испить все чаши страданий до дна, а затем насильно вторгнусь в её мозг, чтобы она жила в таком же аду, как Мария!
— Не смей её трогать! Спрашивай! Я всё скажу, всё как на духу! Если солгу — пусть меня молния поразит!
— Отлично. — 43-й с улыбкой кивнул.
Тело Оулинны обмякло, и она задрожала в моих объятиях. Боль от побочных эффектов вторжения терзала её так сильно, что она не могла вымолвить ни слова, лишь стучала зубами от озноба. Я чувствовал, как она отчаянно сопротивляется воле 43-го.
— Ты тоже «избранный богом»... Ты первый человек, помимо меня самого, которого я встретил... Ты из Намуто?
Каждое слово 43-го губы Оулинны повторяли против её воли. На её лбу вздулись вены, она вся покрылась испариной.
— Мои предки из Намуто... Они всегда говорили, что являются прямыми потомками богов, в чьих жилах течет божественная кровь... — Я прижал Оулинну крепче к груди.
— Прекрасно, просто прекрасно. По твоему выражению лица я вижу, что ты сказал правду, — остался крайне доволен 43-й. — Значит, твои предки тоже использовали какой-то способ, чтобы на протяжении сотен поколений сохранять чистоту генофонда.
— На протяжении сотен поколений наш род практиковал браки между старшими детьми.
— Кровосмешение? Действительно хороший способ поддерживать первобытную чистоту крови. Выходит, ты тоже старший сын?
Я кивнул.
В этот момент я внезапно почувствовал, как прижавшаяся ко мне Оулинна дрожащей целой рукой выводит что-то на моей груди.
— J... 0... — казалось, для написания каждой буквы Оулинна тратила все оставшиеся у неё силы.
J04... Я лихорадочно пытался вспомнить, какому знаку соответствовал этот код. После свадьбы мы им больше не пользовались, я почти забыл даже «Тысячесловие»...
Похоже на иероглиф «хуа» из фразы рисовать прекрасных духов? Рисовать? Рисовать что?
43-й, казалось, не замечал возни Оулинны у меня на груди и продолжил допрос:
— Не встречал ли ты в своём роду моего брата... не видел ли мутировавших после инъекций монстров на ферме «Источник жизни»?
Я покачал головой:
— Нет.
— Тогда почему ты так боялся родить монстра?
— В летописях моего рода записано, что всякий раз, когда первенцы вступали в браки с чужаками, они либо оставались бесплодными, либо рожали уродцев. Я очень боялся, что дети, которых мы заведем с Оулинной, тоже разделят эту участь...
Я нарочно говорил очень медленно, чтобы потянуть время —
мне нужно было дать Оулинне закончить шифровку!
— Похоже, при соединении высокочистых генов с генами обычных людей действительно легко рождаются подобные уродцы. И твои предки, и мой младший брат — все они мутировали из-за того, что получили первозданные гены богов... — 43-й нахмурился. — Но почему так происходит?
— Возможно... — Я только хотел подхватить его мысль, чтобы потянуть время, как 43-й перебил меня:
— Почему — уже неважно. Всё равно, кроме меня, все остальные превратились в пепел.
— Ты видел ту дверь? — равнодушно спросил 43-й.
Когда та пробирка с синей жидкостью вошла в моё тело, я действительно видел дверь.
И за этой дверью меня что-то звало.
— P... 2... 7... — Оулинна вывела ещё одну группу. В переводе это означало иероглиф «би» (кисть) из «мягкой кисти и бумаги Луня». Кисть для рисования? Я напряг мозги, лихорадочно перебирая в памяти всё вокруг: кажется, с тех пор как мы переехали, я не видел никаких кистей? Неужели я перепутал порядок расшифровки? Но раздумывать было некогда —
— Дверь? А, да! Видел... — поспешно совладал с собой я.
— И что же она забрала в качестве «подношения»? — 43-й склонил голову набок и окинул меня взглядом с ног до головы.
— В смысле? — не понял я.
— Разве ты не знаешь? Неужели тебе не достались воспоминания о боге? — на лице Альфы появилось недоумение. — Чтобы добраться до «двери», ты должен что-то отдать. Взгляни на меня...
43-й медленно закатал рукав: на руке красовались густые шрамы — от некоторых остались лишь бледные следы, а другие выглядели пугающе свежими, словно их только что зашили, и из них сочилась кровь.
— Перед тем как достичь двери, она заставила меня просмотреть всю траекторию моей жизни — от взросления до старости и смерти. Вернувшись из-за «двери», время внутри моего тела остановилось. — Он сделал паузу. — Я больше никогда не постарею и перестану чувствовать течение времени, моё тело навечно застыло в определённом моменте прошлого — с той самой секунды, когда была уничтожена ферма «Источник жизни», моё тело больше не растёт, а раны на нём никогда не затягиваются корочкой.
— Что ты увидел перед тем, как добраться до «двери»? — посмотрел он на меня.
Я мысленно вернулся к тем секундам — я видел каплю крови, каплю, которая бесконечно увеличивалась в размерах, пока не превратилась в целую вселенную.
— Полагаю, я видел каплю крови, но я не понял, что это значит, и никого не встретил... Когда тебе делали инъекцию, тебе досталась часть воспоминаний о боге?
— Да, оно сказало мне своё имя.
— И как же его зовут?
— Ладно, последний вопрос. — 43-й прервал меня, очевидно, отвечать на мои вопросы он тоже не собирался. Умело передёрнув затвор, он бросил: — Ты открыл дверь?
В наступившей тишине раздался лишь щелчок досылаемого патрона.
Сейчас я отвечу, а в следующую секунду мне прострелят голову.
— Я...
— Да брось, на самом деле мне абсолютно всё равно, что там за дверью... — Альфа с усмешкой поднял ствол. — Я-то... кроме этого мира, никуда идти и не хочу... Я — монстр, созданный этим миром...
Почти в ту же секунду я перевел последние два знака, зашифрованные Оулинной:
Иероглиф «би» (другой) из «не говори о чужих недостатках» и иероглиф «дэ» (приобрести) из «достигнув умения, не забывай».
Питер.
Питер... Имя такое знакомое, не та ли это слепая кошечка, которая выжила последней? Оулинна из последних сил передала мне два слова: кисть, Питер.
Где я видел кисть? Мозг бешено закрутился, я мысленно прогнал все места, где побывал, и всех людей, которых встретил —
Мой дом — Оулинна — Альфа — Мария — Джонсон — реальность — сон — 608 — 610 — коридор —
Почему кисть — ключ? Кисть — уроки — рисование в детстве — рисование!
43-й приставил дуло к моей голове.
Я закрыл глаза.
Рисование!
Этот выход!
Дверь, ведущая в воспоминания 43-го! Та самая нарисованная мелом на стене комната, в центре которой красовалось число «43»!
В допросное комнате за рисование отвечал 44-й, а 43-й занимался приёмом и сбором мозговых волн. Рисовал тот тщедушный Альфа с мелком в руке.
— Разбуди... его... — Оулинна вцепилась в мою одежду и, отчаянно сопротивляясь вторгающимся мозговым волнам, заикаясь и прикусывая язык, выговорила эти слова!
Кто же нарисовал эту дверь на стене?
Не 43-й. С его характером он никогда бы не позволил мне увидеть ни крупицы своего прошлого. Дверь, ведущую к воспоминаниям, мне нарисовал Альфа. От рождения, до отправки в качестве подопытного на «Источник жизни», до тренировок и отсева...
Возможно, заставляя меня лицезреть воспоминания 43-го, он лишь хотел сказать мне, что они не родились монстрами. Когда-то они были людьми, но человеческая жажда власти и жестокость войны превратили их в чудовищ.
На этой вратах ада красовалось израненное сердце.
Он тоже жаждал любви.
Я слышал, как офицеры снаружи говорили, что у их детей есть имена. Что их детям имена дают папы и мамы.
Доктор Менгеле говорил, что нам не нужны имена, и мама нам тоже не нужна.
Брат, я так хочу иметь имя. Могу я дать тебе имя?
Мне не нужно имя.
В тёмной комнате концлагеря, когда 43-й произнёс эти слова, его глаза светились жаждой.
Жаждой расти среди добрых пожеланий, жаждой нежного обращения, жаждой быть прижатым к родительской груди.
Хочешь, я дам тебе имя?
43-й не отказался.
Тогда младший дал старшему имя — это был их общий секрет, который тихонько произносили лишь глубокой ночью.
Но после смерти 44-го это имя больше никто и никогда не вспоминал.
Шли долгие-долгие годы. 43-й покинул ферму «Источник жизни», прошёл долгий путь и убил бесчисленное множество людей. Прошло ещё очень много времени, и он постепенно забыл собственное имя.
— Питер!! Нет! — завопил я.
Было поздно, прогремел выстрел. Кровь потекла по лбу, расплываясь по полу и распускаясь красным цветком. В ушах звенело, и сквозь пелену я услышал плач Оулинны.
Питер?.. Какое прекрасное имя.
Мне следовало догадаться раньше.
Тот котёнок был самым мелким и тхилым из всего помета. Его глазки заплыли гноем, и мы думали, что он долго не протянет. Не получив ни капли материнской заботы, словно несуществующий ребёнок, он был изгнан остальными котятами в угол картонной коробки.
Материнский инстинкт заставлял кошку в первую очередь заботиться о самых крепких детёнышах, а этот, самый слабый, был брошен на произвол судьбы с самого рождения.
Но Альфа обратил на него особое внимание и подарил имя:
Питер.
Чтобы Питер окреп, Альфа запирал дверь кладовой и заставлял его сражаться с другими котятами в голоде и борьбе за выживание.
Любовь можно заслужить, только став сильнейшим?
Пятьдесят с лишним лет назад в концлагере 43-й думал точно так же?
Наверное, только став ребёнком, угодным доктору Менгеле — тому, кого он должен был называть папой, — этот человек улыбнулся бы и обнял его.
Я знал, что Питер справится.
Если ты не убьёшь других, другие убьют тебя. Чтобы выжить, все средства хороши — только с таким пониманием можно противостоять этому жестокому миру.
Разве у монстров нет права на жизнь?
Почему бы не винить мать, у которой был всего один сосок, но она всё равно родила его? Почему не винить человека, который отрезал остальные соски у кошки-матери? Питер просто хотел выжить, он уже однажды умирал и превратился в монстра — справедливо ли бросать его теперь?
Тогда я должен был догадаться.
Младший Альфа видел в том котёнке своего старшего брата.
Младший Альфа любил своего брата. Его личность вовсе не уступала по силе личности 43-го — просто он понимал боль 43-го лучше, чем кто-либо другой. Под несокрушимой оболочкой он видел то же разбитое на осколки сердце, что и у слепого котёнка.
— Альфа... это ты? — Оулинна подползла к Альфе.
В его виске зияло пулевое отверстие, наполовину изуродовавшее изящное лицо. В тот самый миг, когда я выкрикнул «Питер», 43-й замер на секунду. И за эту секунду проявилась личность Альфы — он развернулся и выстрелил себе в голову.
— ...Кхе... — Альфа закашлялся кровью, словно говоря сам с собой, его остекленевшие глаза уставились в потолок, и он пробормотал: — ...Хватит... всё кончено... я... побуду с тобой... кхе-кхе...
Оулинна приподняла голову Альфы, и её слёзы капали на его лицо.
— Гроза гремит?.. Так темно... — Зрачки Альфы начали медленно расширяться. — Лин... назови моё имя ещё раз...
Оулинна прижала голову Альфы к груди, заливаясь горькими слезами:
— Прости... ты показал мне тот рисунок мелом во сне... ты сказал мне, что его зовут Питер, и что это наш общий секрет... Прости меня... Альфа...
Альфа с трудом выдавил из себя улыбку:
— Говорил же... защищу тебя...
— Кхе-кхе... Мне очень нравится это имя... Альфа... Мне так нравилось... когда ты звала меня... Могу ли я... обладать... этим именем?
— Я... могу назвать тебя... мамой?
Оулинна гладила Альфу по голове, его золотистые волосы были залиты кровью.
— У Альфы... нет мамы... — Альфа, казалось, уже не слышал голос Оулинны, силы покидали его.
Я попытался нащупать в кармане хоть носовой платок, чтобы вытереть кровь с его лица, но наткнулся на сложенный лист бумаги.
В голове мелькнула молния — это же фотография Вадомы!
Вадома, неужели ты знала всё, что случится сегодня, и поэтому отдала мне эту фотографию?
— Альфа! Смотри, это фотография вашей мамы! Она никогда не думала вас бросать! Она цыганка, она всегда... она всегда искала вас, она никогда не покидала вас, когда она была в лагере, с её рассудком, возможно, творилось что-то неладное, но она никогда не уходила отсюда! Она никогда не бросала вас!
На фотографии Вадома — нет, её настоящее имя Лилия — сидит рядом с близнецами и, несмотря на весь страх перед стоящим позади Менгеле, мёртвой хваткой вцепилась в детскую кроватку.
Цыганский барон рассказывал, что Лилию нашли уже безумной.
Охранник говорил, что Лилия чуть ли не каждые три дня приходила разыскивать детей, и не оставляла попыток вплоть до полной слепоты.
Даже обезумев, Лилия ни на секунду не забывала о двух своих малышах.
— Вашу маму... зовут Лилия Доба! Столько лет она искала вас! — я поднёс фотографию к самому лицу Альфы, и его пустые глаза на мгновение словно ожили.
— Она... где...
Я на секунду осёкся, а через пару ударов сердца произвел:
— ...Она умерла. Два дня назад. Мне очень жаль.
— Ни... чего... скоро... увижу... ма... — Его взгляд окончательно рассеялся. — ...Оставьте... меня и брата... здесь...
Его рука соскользнула с ладони Оулинны.
Дождь на улице прекратился, и в чёрном небе пронеслась стая птиц.
23 февраля 1988 года. Пасмурно.
Мы с Оулинной собрали вещи и ранним утром покинули башню «Джошуа».
Четыре часа спустя в новостях передали экстренное сообщение: на верхнем этаже башни «Джошуа» в нижнем районе из-за ветхости коммуникаций произошел взрыв бытового газа, пожарные расчеты справились с огнем через 4 часа, на данный момент обнаружены два тела, предположительно — 87-летней немки, проживавшей на шестом этаже, и охранника мексиканского происхождения...
Записи в дневнике с 23 февраля до конца года рассказывали о том, как мой папа и моя мама уехали из Калифорнии в какой-то южный городок.
Хотя родители и недоумевали, почему в новостях упомянули лишь о двух телах, самоубийство Альфы на их глазах было неоспоримым фактом, однако больше всего их в ту пору волновала беременность мамы.
Несмотря на то, что закон об абортерах на федеральном уровне был принят в США ещё в 1973 году, многие штаты по религиозным соображениям продолжали отказываться его исполнять. Особенно в консервативных южных штатах аборт приравнивался чуть ли не к убийству.
Через связи старшего брата Хаоминю папе удалось окольными путями выйти на частную клинику, готовую провести операцию. Однако результаты ультразвукового исследования перед самой процедурой показали, что плод абсолютно здоров. Папа с мамой не могли в это поверить и обошли ещё несколько больниц, но результаты везде были точно такими же.
В конце концов родители решили довериться результатам обследований и рискнуть: когда мама была на 20-й неделе беременности, ей сделали ещё одно подробное обследование, и, глядя на цветное УЗИ, где уже чётко просматривались маленькие ручки и ножки, они плакали от счастья и узнали, что у них будет девочка.
Но как раз когда родители были на седьмом небе от счастья, папа обнаружил, что с его телом что-то не так.
В один из дней он резал овощи и случайно порезал палец. Кухонный нож был абсолютно новым и невероятно острым, рана на пальце оказалась глубокой, виднелась даже кость. Но кровь не шла.
Папа сильно удивился и полоснул ножом по собственной ладони — и точно так же из неё не вытекло ни единой капли крови.
Он вспомнил слова 43-го:
— Что ты отдал в качестве «подношения», прежде чем добрался до «двери»?
Четыредесят третий говорил, что принес в жертву «время», поэтому с тех пор он больше никогда не старел — его «время» остановилось. Мой отец вспомнил, что в тот самый миг, когда ему сделали инъекцию, он увидел бесконечно увеличенную капельку крови.
Его «подношением» была «кровь», поэтому вся кровь внутри его тела исчезла.
Разве можно считать человеком того, у кого нет крови?
Что в конце концов представляла собой эта дверь? Куда она вела? Почему её удавалось увидеть только в самый момент инъекции?
Хотя в сердце моего отца роилась сотня вопросов, из-за того что моя мама уже вот-вот должна была родить, он всё же скрыл от неё это происшествие.
В одну из ночей в конце 1988 года у мамы посреди ночи неожиданно отошли воды — это произошло на неделю раньше предполагаемого срока.
Отец в спешке отвез её на больницу на машине. Врачи сказали, что у меня неправильное предлежание, и мама мучилась в родильном отделении уже шесть часов, но роды всё не завершались.
Отец в коридоре пачку за пачкой курил сигареты, маясь с девяти вечера до самого рассвета. Когда он уже начал клевать носом, какая-то молоденькая медсестра внезапно потрепала его по плечу и сказала, что кто-то велел передать ему письмо.
У отца на Юге не было знакомых, и за тот год, что они сюда переехали, он практически ни с кем не подружился.
Внутри конверта лежала фотография — большой групповой снимок, сделанный у входа в больницу. На нем было много детей разного возраста, разбитых по парам. Все они были одеты в одинаковую одежду и обувь и радостно улыбались на солнце. Посреди этой толпы детей стоял пожилой врач с тщательно зачесанными назад волосами и в очках в золотой оправе, который улыбался так, что был виден ровный ряд белых зубов.
Это был доктор Менгеле!
Он держал за руку ребенка, но лицо этого малыша было загорожено стоявшей впереди толпой.
На обратной стороне фотографии детским почерком была выведена строчка:
Дорогой Шин!
Возможно, ты уже забыл, как я говорил тебе, что мое время остановилось.
Пуля не может убить меня, но я все равно благодарю тебя.
Спасибо, что убил остатки моей совести.
Я нашел своего папу.
P.S.: Цените время. Наступит день, и вы со своим ребенком станете моими. Я приду за вами и заберу то, что ты у меня взял.
Подписи не было.
На обороте фотографии по-португальски и по-английски было нацарапано: Клиника Ангелов, Сан-Хосе, Бразилия. Дом близнецов.
Менгеле не умер.
После войны он сменил имя и бежал в Бразилию, где продолжил свои исследования в другом месте.
Отец судорожно втянул воздух.
Сразу после этого до него донесся мой плач из родильной палаты.