Вернувшись в высотку, было уже почти три часа. Охранник в мониторинговой откуда-то раздобыл двенадцатидюймовый транзисторный телевизор, по которому шел сериал «Охотник».
— …Вы имеете право хранить молчание, но все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде… — крылатая фраза Охотника эхом разносилась по пустому вестибюлю первого этажа.
Я остановился возле мониторной.
— Привет. — Я заглянул внутрь через маленькое окошко в защитной решетке.
Помещение охраны было очень тесным. Над телевизором висело несколько рядов полок с ячейками для ключей, распределенными по номерам квартир, но большинство из них пустовало. Под стеклом стола лежали различные религиозные открытки: Иисус Христос, Шакьямуни, дева Мария и Будда Счастья. Помимо журнала регистрации посетителей, на столе лежали две Библии и четки.
С таким страхом смерти лучше бы сменил работу.
— Для тебя писем нет, — охранник, сидя в кресле, бросил на меня косой взгляд, закинув ноги перед телевизором.
— Скажи, пожалуйста, как давно ты здесь работаешь? — спросил я.
— Тебе необязательно это знать. — На этот раз охранник даже не удостоился взглянуть на меня прямо, а был полностью поглощен просмотром «Охотника».
«Охотник» закончился еще год назад, сейчас шел повтор, я видел пару серий в Филадельфии.
— Тот муж вовсе не убийца, он просто боялся, что кто-то узнает о его интрижке на стороне, поэтому и тайком отмывал кровь, а убийца — это… — громко выпалил я.
И точно, охранник тут же зажал уши:
— Не говори, не говори, боже правый, Господи, прекрати! Ладно, уговорил, чего тебе надо?
Охранник с досадой повернул голову к окну, а по телевизору как раз началась реклама.
— Что бы ты ни хотел спросить, спрашивай до окончания рекламы, — с нетерпением бросил он мне. — Я пашу здесь уже почти два года.
— Ты знаешь Вадому? Цыганскую старуху, в платке, лет восьмидесяти-девястидесяти, слепую. Она раньше работала здесь?
— Ручаться, работала ли она здесь раньше, не буду, но эту сумасшедшую знаю. Когда я только устроился сюда, она чуть ли не через день пыталась прорваться наверх, утверждая, что там ее ребенок. В то время некоторые квартиры в здании были еще совсем новыми, иногда сюда тайком пробирались наркоманы и хиппи с девчонками — сам понимаешь, — и я думал, что ее ребенок тоже занесло туда оторваться. Я даже вызывал для нее полицию: копы приехали, но никакого ребенка там не оказалось, и полицейские сказали, что она свихнулась — она даже не знала имени собственного ребенка.
— Те бабушка с внуком все время жили здесь? Ты не видел родителей этого ребенка?
— Никаких посетителей к ним не ходило. А вот пацаненок порой брал у меня деньги, чтобы я купил им кое-какие предметы первой необходимости, и сорил деньгами щедро, и чаевых давал прилично. Старуху я почти не видел, она почти не спускалась вниз, но ей приходили письма, первого числа каждого месяца я просовывал их под дверь ее квартиры.
— Какие письма?
— Я неграмотный. — Охранник развел руками.
Я бросил взгляд на полку с корреспонденцией у телевизора: там сиротливо лежало несколько писем.
— Отдай мне ее письма, я отнесу их ей наверх.
Охранник был поглощен сериалом и совсем не заметил, что я делаю. Я перебирал письма Марии одно за другим — большинство из них оказались рекламными буклетами кредитных карт и счетами за коммунальные услуги.
Одно письмо привлекло мое внимание.
Оно было из весьма известной трастовой компании.
Трастовые компании пользуются огромной популярностью среди американских богачей: если состояние какого-нибудь толстосума превышает триста тысяч долларов, он может учредить прижизненный траст.
Прижизненный траст означает, что при жизни вы доверяете свои деньги определенной организации, которая затем ежемесячно передает бенефициару определенную сумму в виде дара — и так до самой вашей смерти. Делается это ради ухода от налогов.
В Америке налог на наследство весьма велик: например, если родители оставляют детям миллион в качестве наследства, то тратить на налог придется не менее ста с лишним тысяч. Однако если обратиться в трастовую компанию и под видом дарения перечислять ребенку по несколько тысяч в месяц, то со временем, еще до смерти родителей, ребенок сможет полностью оформить этот миллион на себя.
Тут мне уже было не до вежливости, приличий и чужой приватности: я в два счета вскрыл конверт — и, как я и предполагал, внутри оказалась чековая книжка или чек на сумму в пятьдесят тысяч долларов.
Имя бенефициара значилось как Мария Адель. Подобные трастовые чеки должны были отправляться в дом Марии регулярно каждый месяц. А в графе доверителя значилось: Джонсон Х.
Джонсон Х.? Знакомое до боли имя, кажется, я слышал его совсем недавно.
С легким звоном и резким толчком лифт остановился на шестом этаже.
В моем воображении всплыли те влюбленные, целующиеся у здания мэрии, и та неразборчивая строчка чернилами под черно-белой фотографией:
«Джонсону Х., такому же любителю жизни. Ваш верный друг Дуано».
Разве не так звали прежнего жильца квартиры 610? Того «соседа», который, по словам Марии, больше десятка лет назад в спешке эмигрировал в Австралию, бросив даже дом, полный сокровищ?
Мария говорила, что потеряла с ним связь, но при этом каждый месяц получает от него чеки?
Однако имя Джонсон в западном мире используется так же часто, как в Китае — какие-нибудь дежурные имена, а буква Х — всего лишь сокращение. У меня не было железных доказательств того, что этот Джонсон — тот самый Джонсон.
Единственным способом было выяснить полное имя того Джонсона из 610-й и позвонить в трастовую компанию для проверки: если они окажутся одним и тем же лицом, я смогу доказать Оулинне, что Мария соврала.
Я должен был снова проникнуть в 610-ю.
Чтобы не спугнуть удачу, я позвонил домой из мониторной:
— Дорогая, что ты делаешь дома?
— В шахматы с Альфой играю.
— Сегодня мне придется задержаться на работе, а на моем столе лежат два непогашенных банковских счета, которые нужно отправить сегодня — это крайний срок. Ты не могла бы сходить на почту и отправить их за меня?
— Ну ты и разиня. Ладно, тогда я отправлю Альфу домой, а сама сбегаю на почту. — Оулинна повесила трубку.
Я спрятался за углом в вестибюле первого этажа и, убедившись, что Оулинна ушла, бросился к лифту.
Ключ от 610-й, разумеется, еще не вернули Марии — Оулинна небрежно бросила его в прихожей в коробочку для мелочи. Заполучив ключ, я без труда открыл дверь квартиры 610.
Путь Оулинны до почты и обратно занимал примерно тридцать минут. За это время мне предстояло отыскать имя таинственного жильца, и я, почти не раздумывая, шагнул в кабинет.
Обстановка кабинета была весьма изысканной: на письменном столе стояла викторианская настольная лампа, а вокруг валялось несколько брендовых перьевых ручек. Я нахмурился: этот Джонсон словно растворился в воздухе, не забрав с собой практически ничего.
Я принялся обшаривать ящики стола один за другим и почти без труда наткнулся на тот, где лежали бланки писем, а также на особенно изящный фотоаппарат и несколько не проявленных пленок.
В деловой переписке было указано полное имя Джонсона: Джонсон Харрикекс. Харрикекс — это полное написание буквы Х, а также фамилия Джонсона.
Прихватив письмо с собой, я вернулся домой и набрал номер трастовой компании:
— Здравствуйте, я бы хотел внести изменения в свой трастовый договор, бенефициаром указана Мария Адель.
— Слушаю вас, скажите, вы — доверитель лично? — раздался сладкий женский голос оператора службы поддержки.
— Да. — Я соврал.
— Назовите ваше имя, пожалуйста.
— Э-э… Джонсон Харрикекс. — Я зачитал имя жильца квартиры 610, указанное в письме.
Последовала пауза на другом конце провода.
Возможно, прошло всего секунд тридцать, но мне показалось, что тянулось это целых пять минут.
Честно говоря, я предпочел бы ошибиться.
— Здравствуйте, мистер Джонсон, ваша личность подтверждена. Что именно вы бы хотели изменить? — снова зазвучал тот сладкий голос.
Я действительно угадал.
Этот денежный мешок, ежемесячно присылавший Марии чеки, и прежний жилец 610-й квартиры — поистине одно и то же лицо. Мария и вправду соврала Оулинне. Я так и знал, что с этой старухой что-то не так. Сердце у меня в груди заколотилось с неукротимой силой.
— Алло? Вы еще здесь? Что именно вам требуется?
Мой мозг лихорадочно соображал: как выудить побольше информации о Марии?
— Я… вообще-то я не Джонсон. — Я откашлялся. — Я сын миссис Марии, бенефициара этого фонда. Мария скончалась на прошлой неделе. Так что я хотел узнать, как теперь быть.
Я и сам не понял, с какой стати ляпнул эту фразу. Она звучала абсолютно нелепо.
Как быть? А как еще? Раз скончалась, траст прекращает действие! Мне так и хотелось отвесить себе затрещину.
— О, мне очень жаль, — произнесла девушка-оператор. — Но, согласно условиям нашего договора доверительного управления, вам не нужно ничего менять, вы автоматически становитесь следующим бенефициаром: первым бенефициаром по трасту мистера Джонсона была его супруга, миссис Мария, а вторым бенефициаром являетесь вы, ее сын, сэр.
Я остолбенел, лишившись дар речи.
Супруга?
Так они состояли в браке?
Жилец квартиры 610 из какого-то американца, якобы эмигрировавшего в Австралию, вдруг превратился в мужа Марии — мой мозг отказывался переваривать услышанное.
— Я… адрес, который зарегистрировал мой отец, это действительно здание Джошуа, 610?
— Минутку, ваш отец действительно регистрировал адрес: здание Джошуа, 610, однако в последний раз, ровно год назад, он указал другой адрес.
— Можете назвать мне этот новый адрес, который он зарегистрировал?
Записав адрес Джонсона и повесив трубку, я погрузился в глубокие раздумья.
Если у Марии был муж, к чему открыто не признаться, зачем лгать?
Если они уже развелись, с какой стати Джонсону продолжать присылать Марии деньги обходными путями ради уплаты налогов?
Что-то здесь не клеилось.
Мария не жила вместе с Джонсоном.
Вся обстановка квартиры 610 была явно рассчитана на одиночку, в доме не наблюдалось никаких женских вещей.
Какие супруги станут жить каждый в своей квартире?
Если они муж и жена в полном смысле этого слова, почему у них нет ни единой совместной фотографии?
Я вдруг вспомнил о той пачке сильно отсыревших пленок и фотоаппарате в ящике стола — пожалуй, отнеси я их в фотоателье, еще можно было бы что-то спасти.
Я поспешно вернулся в кабинет 610-й квартиры и сунул в сумку пленки вместе с фотоаппаратом.
Выходя из кабинета и проходя мимо спальни, я вдруг заметил мелькнувшую в комнате человеческую фигуру.
— Кто там?! — испугался я и громко закричал.
Никто не ответил.
Я осторожно заглянул в спальню.
И увидел ростовое зеркало.
Из-за угла обзора раньше, когда я заходил в спальню из гостиной, зеркало оставалось вне поля зрения, и отражение появлялось только тогда, когда я проходил мимо спальни из кабинета.
Подойдя поближе и разглядев зеркало в полный рост, я с удивлением обнаружил, что это на самом деле раздвижная дверь, за которой скрывалась крошечная каморка.
Внутреннее убранство тесного чулана повторяло стиль остальной квартиры, единственным отличием было отсутствие окон — там стояли лишь кровать да тумбочка.
Кровать примыкала к стене, в которую была вбита цепь ровно такой длины, чтобы дотягиваться до середины ложа; на конце цепи болтались наручники.
Помимо каких-то извращенных БДСМ-игр, единственным другим предназначением этих наручников, которое приходило на ум, было приковывать к постели человека, ложащегося спать.
Ящики прикроватной тумбочки ломились от разноцветных пузырьков с лекарствами — часть из них относилась к БАДам, часть была рецептурными препаратами. Почти все они состояли из стимуляторов, чье действие сводилось к одному: возбуждать центральную нервную силу, возвращая бодрость и отгоняя сон.
Неужели Джонсон тоже боялся спать? Эта мысль молнией пронеслась в голове.
Неужели он тоже опасался, что стоит ему сомкнуть глаза, как ужаснейшие тайники его души родятся кошмарами, которые погонят его навстречу смерти?
Я поглядел на те ржавые наручники: если Джонсон разделял мою участь, то после начала ночных кошмаров он вполне мог дневать и ночевать здесь, приковывая себя перед сном во избежание рокового шага. Если мои догадки верны, это в очередной раз доказывало, что мои кошмары — вовсе не совпадение, а системная беда жильцов этого этажа.
Одной из причин мог быть фактор окружающей среды: скажем, магнитное поле или резонанс самого здания, влиявшие на обитателей, сбивавшие ритм мозговых волн и толкавшие нас в исступлении на путь самоубийства. Но я тут же отбросил эту гипотезу, поскольку с Оулинной ничего подобного не происходило.
Вторая вероятность — человеческий фактор. Кто-то целенаправленно конструировал наши ночные кошмары, управляя с их помощью нашими поступками во сне.
Человеческий мозг и сам по себе является сложнейшим центральным процессором, и ведущая американская наука еще двадцать лет назад (в 1960-х) признала принципиальную осуществимость контроля над разумом.
С началом холодной войны между США и СССР обе державы наряду с гонкой вооружений и космической программой упорно разрабатывали методы раскрытия потенциала мозга, стремясь вынести контроль над мыслями из лабораторий в практическую плоскость межличностного воздействия. Самым известным стал проект Звездные врата по исследованию управления сознанием, дистанционного видения, ясновидения и чтения мыслей в военных целях. Даже министерство обороны США одно время хвасталось, будто обнаружило истинных телепатов, способных на расстоянии в тысячи километров читать боевые планы в головах советского высшего руководства, управлять сознанием советских чиновников и добывать секретные сведения.
Однако с семидесятых годов XX века эти эксперименты постепенно сошли с исторической арены. Главным их изъяном оставалось то, что независимо от способа проникновения в чужое сознание мозг неизбежно обнаруживал вторжение и инстинктивно отторгал его.
Это сродни аллергии кожи. Аллергическая реакция — защитный механизм отторжения. При столкновении с пылью, клещами, бензином или пыльцой кожа записывает безобидные сами по себе вещи во враждебные и немедленно идет в контратаку — то есть выдает аллергию. Хотя человек сознательно не отдавал приказов кожному покрову, тот защищается инстинктивно.
С мозгом дело обстоит точно так же: стоит какому-нибудь экстрасенсу вторгнуться в чужие мысли, мозг мгновенно выдает отторжение, а человек сразу же осознает посягательство на свой разум. Обладающие сильной волей люди способны даже мгновенно выстроить брандмауэр для отражения атаки.
Если среди нас действительно водился одаренный телепат, он наверняка предпочитал действовать, пока я спал — именно в фазе сна защитные механизмы мозга слабеют слабее всего. Экономя ресурсы, с наступлением сна мозг ослабляет связи между нервными клетками, уступая бразды правления подсознанию, занятому, например, генерацией сновидений.
Обладай его мозговые волны достаточной мощью, он вполне мог обойти защитные системы и напрямую пробиться к моему подсознанию.
Очевидно, что оппонент вовсе не стремился узнать мои мысли — он желал лишь сжить меня со свету.
Но тот не просто умел манипулировать моими кошмарами — он управлял движениями моего тела прямо во сне. Какую же колоссальную силу должны были иметь его мозговые волны?
В памяти тотчас всплыло ничего не выражающее, мертвенное лицо Марии.
Возраст Альфы не подходил под эту роль: судя по всему, когда Джонсон жил здесь, Альфа еще даже не родился. Единственным реальным кандидатом оставалась Мария.
Раз прижизненный траст Джонсона продолжал функционировать, это как минимум доказывало его живость. Хотя мне было не совсем понятно, почему сбежавший Джонсон продолжал исполнять условия этого соглашения.
Размышляя об этом, я выписал адрес, продиктованный сотрудницей трастовой компании. Он находился на западе Лос-Анджелеса, ехать туда сегодня было уже явно поздно.
— Бум! Бум! Бум! Бум! — меня аж передергло от неожиданности.
Ритмичные удары доносились со стороны коридора. Выйдя из 610-й, я увидел ту самую бродячую кошку.
Кто-то снова запер дверь подсобки на замок, и бездомная кошка, обезумев, билась о нее головой удар за ударом. Заметив меня, кошка издала жалобное, почти молящее мяуканье.
Я вздохнул: нет предела материнской любви, даже у кошек. Наверное, не могла пробраться внутрь к котятам, вот и перенервничала.
Я помог открыть дверь подсобки, и в нос сразу же ударил густой запах крови. Все котята в гнезде были мертвы, их тельца покрывала кровь.
Кошка запрыгнула в картонную коробку, издавая жалобные стоны, и принялась с поникшей головой облизнуть бездыханных детенышей.
На телах малышей виднелись следы от когтей и укусов — их загрызли. Но дверь-то запиралась изнутри на задвижку, кошка и сама бы не вошла, так кто же загрыз котят?
Вдруг среди гручи мертвых тел шевельнулся комочек шерсти.
Это был тот пятнистый котенок, он все еще дышал. Весь в ранах, с клоком вырванной шерсти на боку, с окровавленным выцарапанным глазом.
Котенок слабо пискнул и пополз в поисках материнского соска.
Кошка перевернулась на спину, позволяя малышу присосаться. Я взглянул на ее брюхо — и меня обдало ледяным порывом, наконец-то до конца поняв причину происходящего.
У кошки был всего один сосок.
Судя по всему, кошка когда-то пережила травму, и остальные соски изуверы просто срезали, оставив на животе шрамы.
Глядя на то, как раненый котенок жадно сосет молоко, я осознал жуткую истину.
Этих котят никто не убивал со стороны.
Поскольку молока у матери катастрофически не хватало на всех, насытиться могли далеко не условные единицы, и ради выживания они начали истреблять друг друга в схватке за единственный источник пищи!
А этот тхилый на вид котенок собрал последние крохи сил, прикончил собратьев и выжил, оставшись единственным обладателем еды!
— Я знал, что Питер справится.
Неизвестно когда за моей спиной материализовался Альфа:
— Оулинна вечно норовила напоить Питера молоком, но я все выливал. Не убьешь ты — убьют тебя. Чтобы выжить, приходится идти на все, вот какое понимание нужно иметь, чтобы противостоять этому жестокому миру.
В желудке защипало от тошноты, меня мутило, и я, круто развернувшись, зашагал прочь.
— Можно нам с Оулинной вырастить Питера? — внезапно поинтересовался Альфа.
— Нет.
— Почему?
— Ты что, не понимаешь? — я повернулся к мальчику. — Он перебил своих братьев и сестер. Он больше не Питер, он чудовище.
— Разве у чудовищ нет права на жизнь? Питер просто хотел выжить, он ни в чем не виноват.
Я молча смотрел на Альфу, не постигая его упорства в этом вопросе:
— С того самого момента, как он в первый раз вгрызся в остальных котят, его уже нельзя держать дома как питомца. Жажда крови пробудила его звериную натуру. Разрешишь Оулинне вырастить его — и в один прекрасный день он покалечит и тебя, и ее.
— Я буду присматривать за Питером, только не говори об этом Оулинне, — помолчав, произнес Альфа. — Оулинна уже внизу, иди быстрее.
Я ошарашенно уставился на него. Мальчик выглядел так, будто с самого начала знал о моем тайном возвращении. Но раздумывать было некогда: заметь меня Оулинна здесь, и вся ложь вскроется моментально.
Едва спустившись на лифте, я столкнулся с возвращавшейся снаружи Оулинной, и, стремглав спрятавшись за будку охраны, перевел дух только тогда, когда она поднялась наверх.
Выйдя из здания Джошуа, я заметил цыганского барона, стоявшего через дорогу в компании той самой золотоволосой танцовщицы из толпы.
Сняв фетровую шляпу, барон поманил меня рукой, подзывая к себе.
— Вадома умерла. Она просила передать это тебе.
Закончив фразу, барон бросил пару слов по-румынски напарнице, и та, утирая слезы, вытащила из кармана клочок бумаги и вложила мне в руку.
То была та самая семейная фотография. Я поднес ее к солнечному свету, вглядываясь в детали: хотя одета молодая женщина щеголяла по последней европейской моде, лицо ее выдавало азиатские черты — широкие скулы, узкие раскосые глаза, впалые щеки и смуглая кожа.
Хоть в прошлый раз Вадома и промолчала на мой вопрос, она ли изображена на снимке, теперь сходство казалось разительным — процентов на семьдесят-восемьдесят.
Сами по себе цыгане — понятие собирательное, обозначающее племена скитальцев из дальних краев с отличной от европейцев внешностью, прошедших сквозь множество стран. Одни утверждают, что их колыбель лежит в Богемии, другие указывают на Грецию или Персию, третьи — на Индию.
В отличие от наций или регионов с устоявшимися письменными хрониками, история цыган — это история непрекращающихся миграций, где сами они не ведают, откуда пришли их предки, не говоря уже о прародине.
— Это ее единственная реликвия. Когда мы нашли ее, фотография была при ней, — произнес барон.
— Зачем… зачем она оставила ее мне? — пробормотал я, не сводя глаз со снимка.
— Гуликобовова… — словно услышав мои слова, вдруг произнесла золотоволосая девушка.
Я ни черта не смыслил по-румынски и понятия не имел, о чем толкует незнакомка. Заволновавшись, она схватила меня за руку и указала на расстояние между лучевой артерией моего запястья и своей собственной.
Очевидно, барон тоже удивился; обменявшись с девушкой парой фраз, он с суровым лицом воззрился на меня.
— Она говорит, что перед смертью Вадома молвила: в тебе течет божественная кровь, точно так же, как и в ней. Но она была последней из своего рода.
Божественная кровь?
Я остолбенел, а в сознании вихрем пронеслись семейные предания.
Согласно той легенде, племя тюрков, вышедшее из песчаных бурь гор Цюдин Мэйхуашань, окропило клинками кривых сабель собственную плоть, исцелив своей кровью царственных потомков династии Ваньянь и всех соплеменников целиком. Старейшинам клана Ваньянь они объявили, что являются прямыми потомками богов, в жилах которых струится божественная кровь.
Неужели Вадома тоже принадлежала к тюркскому роду?
В голове воцарился полный хаос, мысли путались, земля уходила из-под ног. Я присел на корточки, и сколько прошло времени, я не осознавал, пока подошедшая золотоволосая женщина не помогла мне подняться.
— Вадома… откуда она родом? — язык едва ворочался во рту, а ноги казались ватными, словно я стоял на зыбких волнах.
Цыганский барон переглянулся со спутницей и покачал головой.
— С чего бы в моем теле течь той же крови, что и у нее? Разве цыгане… разве они не из Греции? Греция, Персия, Индия…
Барон хмыкнул и с презрением оборвал меня:
— Все это заблуждения тех белых выскочек из академических кругов. Белые европейцы, белые американцы — они изобрели лампочку с телескопом и возомнили, будто постигли тайны вселенной; вооружились стальными танками да пушками и вообразили себя владыками мира. Они смотрят на всех свысока, воображая пупом земли, хотя мы такие же люди, но в их глазах мы — лишь низшая порода вроде крыс. Изучая истоки нашего цыганского племени, в глубине души они страстно мечтают, чтобы пращурами нашими оказались дикие тупицы из джунглей — исключительно ради подпитки собственного превосходства.
— Мы никогда не выискиваем свои корни, а если и ведаем о них, то молчим. Всё, что на этом свете заслуживает звания тайны, не должно срываться с языка смертных, — помолчав, изрек барон. — Мы не копаемся в родословных, потому что испытываем трепет перед миром.
— …А Вадома ничего не рассказывала о своем прошлом? Ну, например, о своей вере? — Я осознал, что вопрос прозвучал резковато, но ведь все мои познания о цыганской истории ограничивались западными трудами.
Цыгане сами по себе люто ненавидят белых, а уж преследования и притеснения цыган со стороны различных европейских государств во время Второй мировой войны, пожалуй, были даже хуже, чем то, что выпало на долю евреев. Но поскольку у цыган никогда не было постоянного дома и единой мощной силы, после войны им не выплатили никаких компенсаций, просто замяв этот вопрос и легкомысленно перевернув страницу.
Я спросил о вере Вадомы потому, что по вероисповеданию можно косвенно определить её примерное происхождение.
Цыганский вожак снова обменялся с непонятном мне языке парами фраз с той блондинкой.
Мы не знаем, откуда родом Вадома. Она как-то упоминала, что у её божества тысяча имён, но настоящее имя бога сокрыто в месте, куда никто не может добраться. Вожак, казалось, изо всех сил напрягал мозг, подбирая слова, и с трудом объяснял мне: Это бог из рода Вадомы, понимаешь? У нас много похожих легенд, поэтому нам легко это понять, но ты человек другого народа, я не знаю, как сказать, чтобы до тебя дошло.
Ничего страшного, просто расскажи мне то, что знаешь.
Некоторые древние языки действительно можно лишь прочувствовать сердцем, их невозможно выразить словами. Понять их можно, только живя в подобной языковой среде.
Это как когда я был в Филадельфии, один сокурсник, изучавший историю Восточной Азии, обсуждал со мной, как на английский язык переводится иероглиф юань — связь, предопределенность.
Судьбоносная связь — это столь тонкое и загадочное понятие, что для него нет даже близкого по смыслу английского слова, и передать суть этого термина не удастся даже с помощью двух-трех предложений пояснения на английском. По-настоящему понять значение этого слова способны лишь те, кто разбирается в чань-буддизме, притчах-гатах и постиг буддийское учение о предопределенности. Тогда я битый час распинался перед тем парнем, но студент-востоковед так и остался сидеть с озадаченным выражением лица.
Однако для любого китайца это слово понятно без лишних слов, его можно назвать даже часто используемым. В нашей жизни одной фразы о том, что предназначенные друг другу судьбой люди могут встретиться даже преодолев тысячу ли, хватит лишь на то, чтобы иностранец хлопал глазами от недоумения.
Точно так же и в цыганском языке: существуют вещи, которые они схватывают на лету, в то время как нам постичь их невероятно трудно. Я смотрел, как вожак, бормоча что-то себе под нос, переключается между какими-то словами на английском и румынском, изредка перекидываясь репликами с блондинкой.
Скажем так: богу, которому поклоняется Вадома, принадлежит тайное имя, наделяющее божество безграничной силой. Бог никогда не раскрывал это сокровенное имя, потому что оно же является и единственным магическим заклятием, способным сковать божество — стоит кому-то завладеть этим именем, и бог окажется под властью этого человека.
Поэтому бог дал себе тысячу имён: на рассвете его зовут Мон, в полдень — Ра, на закате — Тайм, ночью — Хиланг, а предрассветным часом — Тургу...
Как ты сказал его зовут?! Я вдруг почувствовал, что это имя до боли знакомо.
Тургу. Вожак от неожиданности даже отшатнулся. Вадома поклоняется утреннему богу...
Тургу. Может ли это быть одно и то же имя? Неужели мои предки — это и есть тот предрассветный бог?
Я и сам на мгновение испугался собственной догадки.
Ты в порядке? — Цыганский вожак хлопнул меня по плечу.
Я... немного запутался. — Я отчаянно тряхнул головой, заставляя себя успокоиться.
Тогда мы пойдём, — видя, что со мной всё в порядке, вожак опустил поля шляпы и вместе с блондинкой двинулся вперед.
Последний вопрос: ты только что сказал, что Вадома — последняя представительница своего рода, говорила ли она, почему так вышло? — спросил я.
Цыгане катятся к своему закату, — сделав пару шагов, вожак обернулся и бросил мне. Лица его я разглядеть не смог.
Ты же должен знать: мы никогда не вступаем в браки с чужаками. На протяжении сотен лет наша численность неуклонно сокращалась. Семья Вадомы ещё древнее, им приходилось заключать браки лишь между близкими родственниками... Война лишила нас родных, но цыганская дочь не выходит замуж за чужеземца, у цыгана может быть только цыганская невеста. И дело не только в Вадоме — даже мы с вами — это последнее поколение. Что же до неё... — вожак бросил взгляд на светловолосую девушку, — она чистокровная француженка.
Точно! Как же я сам до этого не додумался! Цыгане и мой род до ужаса похожи в вопросах продолжения рода!
Никаких браков с чужаками — этот закон цыгане соблюдали в Европе на протяжении тысяч лет. Именно поэтому, в какую бы страну они ни забредали, их везде преследовали и отторгали. Они не женятся на местных жителях, поддерживая связи исключительно внутри собственного племени, из-за чего на протяжении долгого времени оказываются не способны влиться в местную культуру и общество.
После Второй мировой войны цыгане понесли тяжелейшие потери, уровень смертности достигал колоссальных восьмидесяти процентов. И вот уже на протяжении нескольких десятилетий после войны огромное количество цыган систематически похищает маленьких девочек, чтобы вырастить их и использовать как инструмент для воспроизводства своего племени. Светловолосая белая девушка передо мной — вовсе не цыганка, а похищенный в детстве ребёнок европеоидной расы. Ведь от природы у всех цыган волосы чёрные.
Мы лишь хотели, чтобы они тоже прочувствовали боль утраты близких, — произнёс вожак и повернулся, чтобы уйти.
Белокурая девушка, не понимая нашего разговора, дружелюбно помахала мне рукой. Её золотистые волосы ярко сияли в лучах заходящего солнца — возможно, она даже не подозревала, что тоже является несчастным человеком.
...Лишь пресветлому богу ведомо, откуда мы пришли, но он столь неуловим и далёк, что не в силах поведать правду людям этого мира...
Неизвестно откуда донеслась старинная цыганская песня.
Истину, пожалуй, уже не установить.
А мне ещё предстоит и дальше лицом к лицу встречаться со своими кошмарами.