– Хотите сходить на подлёдную рыбалку? – глядя на рыбу в миске, с азартом предложила Лу Цинян. – Сейчас перед Новым годом рыба очень дорогая.
– И думать забудем, только мёрзнуть зря, – скривила губы Эр Я. – Если вы опять простудитесь, у нас даже на лекарства серебра не останется.
Лу Цинян: «…»
И то верно.
Лекарь Ху говорил, что ей нельзя мёрзнуть.
– По мне, так надо пойти к семье Сяо и потребовать денег, – снова подала голос Эр Я.
Лу Цинян посмотрела на выражение лица Да Я и бросила на младшую грозный взгляд.
Эр Я опустила голову и принялась тихонько бубнить себе под нос.
– Мам, а тот мой нефритовый кулон… – тихонько начала Да Я.
– Ни за что! – оборвала её Лу Цинян. – Это единственная память, что оставила тебе твоя родная мать, ты должна его сберечь.
Она вырастила Да Я до восьми лет, когда внезапно объявился некто и заявил, что он – дядя девочки.
Спорить с ней за Да Я он не стал, лишь оставил девочке нефритовый кулон, сказав, что это вещь покойной матери.
Сама Лу Цинян была женщиной простой и на этот кулон могла сказать лишь: «Довольно красивый».
Ценного он или нет, она не знала – понимала лишь одно: раз это оставила мать Да Я, значит, нужно сберечь его для девочки.
Эр Я завидовала белой завистью: «Почему моя родная матушка меня не ищет? Наверное, я благородного происхождения, а меня просто украли…»
Она бесчисленное количество раз представляла себя принцессой или знатной барышней, которую насильно разлучили с семьёй и бросили в низы.
Лу Цинян стукнула её палочками по лбу: «Эй, ещё не темно, очнись ты, мать твою, перестань мечтать!»
Эр Я скривила губы и фыркнула.
Сань Я пыхтела, уткнувшись носом в миску и уплетая за обе щеки.
Рыба была вкусной.
Боясь, что та подавится косточкой, Лу Цинян аккуратно выбирала из её порции все кости.
– Мам, а где та серебряная тыковка, что была у тебя на шее? – вдруг спросила Да Я.
Рука Лу Цинян, вытаскивавшая кости, на мгновение замерла, но тут же беззаботно ответила:
– Поменяла на этого папашу.
Колено снова пронзила невидимая стрела.
Казалось, ради него этот дом и впрямь понёс огромные жертвы.
У Да Я сорвалась свадьба, у Эр Я пропала одежда, Сань Я осталась без мяса, у Лу Цинян не осталось ни серебра, да ещё и языки за спиной трепали…
– Едим, давайте быстрее едим, – Лу Цинян сменила тему. – Поедим, а я пойду пройдусь, посмотрю, не нужна ли кому подработка.
Без стартового капитала оставалось рассчитывать только на собственные силы.
– Мама, не ходите, вы ещё до конца не поправились, – хором запротестовали все три дочки.
Но Лу Цинян возразила:
– Ничего страшного.
Раз уж человек живёт, разве не должен он трудиться?
Пока небо на землю не рухнуло – надо работать.
Сяо Янь подал голос:
– У вас есть четыре драгоценности ученого?
Он хотел попробовать, сможет ли ещё писать.
Хотя тело его было мягким и бессильным, возможно, ему удастся кое-как справиться с кистью.
Если получится, то переписывание книг станет неплохим заработком, чтобы добыть на пропитание.
У него не было времени предаваться унынию и сокрушаться о собственной судьбе: он словно в одно мгновение влился в эту живущую впроголодь семью и начал тревожиться о насущном хлебе.
– Нету, – с раздражением бросила Лу Цинян. – Нам и поесть-то нечего, откуда взяться таким дорогим штучкам.
Услышав это, Сяо Янь произнёс:
– Тогда ладно.
Придётся поискать другой выход.
Вылазка Лу Цинян на поиски подработки не удалась: три дня подряд она ничего не находила, и над семьёй нависло мрачное уныние.
Хотя до голода ещё не дошло, каша становилась всё жиже.
Сяо Янь чувствовал, что в его животе уже можно устраивать заплывы – сплошная вода.
Однако и это было ещё не всё.
Беда не приходит одна – к ночному дождю добавилась течь в крыше.
В этот день после ужина, когда семья в очередной раз безуспешно обсудила способы заработка, Лу Цинян объявила, что пора ложиться спать, чтобы сберечь лампадное масло.
И как раз в этот момент пожаловал староста деревни.
– Дядя У, какими судьбами вас к нам занесло? – расплывшись в улыбке, Лу Цинян пригласила гостя в дом.
Староста бросил взгляд на лежащего на канэ Сяо Яня.
Лицом тот вышел пригожим, но сейчас представлял собой лишь лежачего больного, за которым требовался уход.
– Я не к тому, что лезу не в своё дело, но тебе и самой живётся нелегко, зачем надо было покупать ещё и этого доходягу? Ты что, считаешь, что у тебя слишком сладкая жизнь? – вздохнув, произнёс староста.
Лу Цинян захихикала:
– Ничего, жить можно. Если затянуть пояса, с голоду не помрём. А по какому делу вы пришли, дядя? Могли бы просто позвать меня к себе, зачем вам самому ноги бить?
Староста покачал головой:
– А ты ещё веселишься. Знаешь ли ты, что на тебя подали жалобу?
– А? – изумилась Лу Цинян. – Разве покупать мужа – это преступление?
Погодите-ка, но ведь этого мужа она купила прямо у правительственных стражников.
Не могут же служивые судиться со своими же приказами.
– Само по себе не преступление, но людям глаза колет, – недовольно бросил староста.
Лу Цинян: «…Да чему тут глаза колет? Кому колет – пусть сами идут и покупают! Тоже мне невидаль – за пять лянов серебра взять живого человека».
Этот самый «дрянной товар» притворился мёртвым на канэ и молчал в тряпочку.
– Разве ты раньше не работала у семьи Чжоу? Все говорят, что ты заработала уйму серебра: в глаза тебе улыбались, а за спиной от зависти глаза покраснели.
– Но я тяжело переболела, все деньги ушли, и семья Чжоу выгнала меня обратно на улицу, вы же сами это знаете, – возразила Лу Цинян. – К тому же, даже будь у меня деньги, неужели они могут отнять их только потому, что завидуют? Сами рассудите, что за мерзавцы такие – перемывают кости бедной вдове за спиной, неужто не боятся, что мой братец Хэяо придёт и заберёт их к себе!
Братец Хэяо?
Сяо Янь невольно подумал: неужели это её покойный муж?
Имя звучало почти как у грамотея.
– Ты про того не вспоминай. Как бы то ни было, теперь на тебя поступила жалоба: мол, в твоём доме прибавился человек, а подушный налог за него не уплачен.
Лу Цинян: «…»
Как она могла забыть про эту статью расходов?
Пока человек жив, за него нужно платить подушный налог – по пятьсот вэней с души в год, лишь бы душа в теле держалась.
Кто не мог заплатить, был вынужден продавать дом и землю, а если продавать было нечего, оставалось только продать себя в рабство.
После продажи в рабство налог за человека вносил уже хозяин.
– Дядя У, до Нового года осталось всего ничего, нельзя ли отложить до следующего года? Будьте добвы, войдите в положение, – ласково и просительно заговорила Лу Цинян.
– Если бы всё зависело от меня, разве стал бы я говорить? Беда в том, что на тебя уже пожаловались, все только и ждут! Как я могу тут войти в положение? – покачал головой староста. – Давай живо выкладывай, пятьсот вэней – деньги небольшие.
– У меня и правда нет ни гроша, – горько улыбнулась Лу Цинян. – Даже если я сейчас вымету мышиные норки дочиста, и пятисот монет не наскребу.
– Денег нет, а человека купила! – пригрозил ей пальцем староста. – Раз на тебя положили глаз, если не выплатишь эту сумму, боюсь, и крышу над головой не удержишь.
– Дайте мне пару дней, я что-нибудь придумаю, – попросила Лу Цинян.
– Ладно уж, – с недовольным видом произнёс староста. – Послушай моего совета: избавься от него, продай поскорее.
– Да кто его купит?
Кому охота приобретать себе на голову дармоеда, за которым нужен уход?
– Тогда зачем покупала?! – снова зыркнул на неё староста.
– У каждого свои трудности, – с беспомощной усмешкой ответила Лу Цинян.
– Постарайся побыстрее раздобыть деньги, – вздохнул староста. – Есть тут одна хорошая новость, приоткрою тебе завесу тайны, только никому на улице не болтай.
– Говорите, ну говорите же! Уж за моим языком не заржавеет, можете не сомневаться, не сомневаться!
Лу Цинян чувствовала, что за этот год к ней привязался сам злой рок, и ей до смерти требовалась хоть какая-то добрая весть, чтобы воспрянуть духом.