Сегодня — день накануне праздника Шансы.
Вдоль улиц и переулков выросли длинные навесы, украшенные разноцветными фонарями. Они тянулись то выше, то ниже, образуя пестрые ряды, а золотые фонари и серебряные огни сливались в бесконечную череду. Яркое сияние превратило ночь в цветущий огненный сад, где не наступает тьма, и весь Верхний столичный град озарился так, будто стоял белый день.
Цзи Шусюнь ступила в двухъярусный ресторан у самой реки. Заведение возвышалось прямо на берегу и обладало преволижным расположением, позволяя любоваться пейзажами на обоих берегах. Это было весьма известное в столице место, куда в обычные дни охотно захаживали знатные молодые господа и чиновники. Цены здесь заламывали баснословные, так что простые люди даже не смели о нем мечтать — они лишь останавливались у входа, с тоской касались кошельков на поясе и уходили, понурив головы.
Через окна были видны прогулочные суда, скользящие по западной протоке. Огни на обоих берегах отражались друг в друге, а их блики на ряби воды казались потоками живого пламени.
Войдя внутрь, Цзи Шусюнь как раз столкнулась с Чу Чэнъе и еще несколькими людьми, которые собирались уходить. Шумно переговариваясь и смеясь, компания прошла мимо Цзи Шусюнь. Та лишь бросила на них мимолетный взгляд и продолжила свой путь.
Только она ступила на лестницу, как сзади раздался окрик:
— Эй, доходяга, стой!
Голос прозвучал громко, и множество взглядов тут же обратилось к источнику звука.
Многие знали Чу Чэнъе, а стоило им бросить взгляд на изящную и статную фигуру, замершую у лестницы, как все вопросы отпали сами собой.
В мыслях у каждого промелькнуло: А, это же второй молодой господин из рода Чу и наследный княжич Цзи! Тогда и удивляться нечему.
В конце концов, вражда между ними уже давно не была секретом.
Цзи Шусюнь обернулась и встретилась взглядом с дерзким, исполненным удали лицом.
Раньше Цзи Шусюнь даже не удостаивала его вниманием и не рассматривала всерьез. Хоть сейчас на дворе и стоял вечер, огни горели ярко, словно днем, и только теперь она заметила, что Чу Чэнъе немного загорел по сравнению с прошлым годом, но в остальном вел себя ровно так же, как прежде.
Не успела она опомниться, как Чу Чэнъе широким шагом подскочил к Цзи Шусюнь, одной рукой хлопнул по перилам и свирепо уставился на нее, а в следующий миг выпалил:
— Доходяга, я только что вспомнил!
— А ну верни мне ту тысячу лянов!
Несколько дней назад, когда он угощал приятелей вином, Чу Чэнъе вдруг вспомнил, как Цзи Шусюнь обманула его на тысячу лянов.
В прошлый раз он вспомнил об этом сразу же после возвращения из ресторана, но когда явился в поместье маркиза Луян, его завернули на входе, заявив, что их княжич болен и никого не принимает.
Вломиться внутрь, вытащить этого доходягу за шкирку и избить Чу Чэнъе не мог, поэтому он лишь пнул каменного льва у ворот и ушел.
И вот прошло всего несколько дней!
А кто же перед ним, если не тот самый доходяга, который якобы прикован к постели и не может принимать гостей?
Впрочем, обманом это назвать было сложно.
По крайней мере, в самом начале Чу Чэнъе ведь и впрямь сам сунул эти деньги в руки Цзи Шусюнь.
Но стоило ему выехать из столицы, как Чу Чэнъе почувствовал, что всё вокруг идет наперекосяк.
Он даже написал с десяток писем, где ругал Цзи Шусюнь на чем свет стоит.
В каждом послании чаще всего повторялись такие слова, как лжец, сволочь, ты просто нелюдь, погоди у меня и я тебе покажу.
Цзи Шусюнь же, не глядя, приказала всё это сжечь.
Цяо Си не раздумывая исполнила приказ и премила огню письма, прибывшие из стольких дальних краев, не колеблясь ни секунды.
А Чу Чэнъе, разумеется, ничего не знал и продолжал строчить гневные послания одно за другим, отправляя их за тысячи ли в столицу. Дошло до того, что великий генерал Чу с озабоченным видом попытался провести с ним ночную беседу по душам, расспрашивая, не обидел ли сын какую-то юную деву, раз уж каждые два дня ему приходится отправлять письма домой.
Услышав такое, Чу Чэнъе чуть не лишился чувств от ужаса.
Он едва не задохнулся от досады.
Постепенно он перестал отправлять письма в столицу, но продолжал ежедневно проклинать Цзи Шусюнь в глубине души, горя желанием, чтобы тот поскорее отдал концы.
Многолетняя вражда между ними уходила корнями в далёкое прошлое.
Тогда они оба состояли при Наследном принце в качестве компаньонов по учебе. По мнению Чу Чэнъе, в первые годы их отношения складывались прекрасно: он учил Цзи Шусюнь ездить верхом и стрелять из лука, а Цзи Шусюнь писала за него домашние задания. Чуть выдавалась свободная минута, он тут же тащил Цзи Шусюнь на дерево — разорять птичьи гнезда, — устраивал бои сверчков, играл в цуцзю и запускал бумажных змей, а заодно приучал к вину.
Радости делить пополам, а беды брать на себя.
По крайней мере, так казалось самому Чу Чэнъе.
С точки зрения Цзи Шусюнь, Чу Чэнъе с самого начала невзлюбил ее.
У нее было слабое здоровье, но Чу Чэнъе во что бы то ни стало заставлял ее скакать на лошади и стрелять из лука. Даже сам Наследный принц говорил, что можно поступать так, как ей самой удобно, но Чу Чэнъе упрямо гнул свое. Он заявлял, что Цзи Шусюнь не в силах даже поднять меч, после чего швырял в нее свой тяжелый меч. Росший среди вояк Чу Чэнъе с детства обладал куда большей силой, чем обычные люди, и этот с виду небрежный бросок заставлял Цзи Шусюнь отступать на несколько шагов назад, пока она, не сумев поймать оружие, едва не роняла его себе на ноги.
Что же касается домашних заданий, то Чу Чэнъе просто изводил ее своими домогательствами: вцеплялся в рукав, запрещал уходить и требовал, чтобы Цзи Шусюнь выполняла работу за него. Цзи Шусюнь возражала, что можно попросить кого-то другого, но тот стоял на своем — непременно подавай именно ее. В итоге ее каждый раз наказывали и оставляли для нравоучительных бесед с наставником.
Цзи Шусюнь считала этого маленького царька Ады сущим наказанием — он неизменно находил способ отравить ей жизнь. Стоило ей выкроить минутку для отдыха, как ее тут же дергали то за одним, то за другим занятием: заставляли упражняться с мечом или таскали повсюду за собой, а то и требовали обучать его каллиграфии и стихосложению. Короче говоря, он просто не мог вынести, когда она сидит без дела.
А вина она впервые отведала исключительно по принуждению Чу Чэнъе. Сделав пару глотков, она так сильно закашлялась от жжения, что долго не могла прийти в себя, а потом и вовсе потеряла сознание от опьянения.
Какие еще беды он брал на себя? Все неприятности происходили исключительно по его вине!
В саду резиденции Наследного принца росло дерево возрастом в несколько веков, и птицы свили на нем гнездо. Чу Чэнъе притащил туда Цзи Шусюнь посмотреть на птенцов, а потом полез наверх сам. Вернувшаяся птица-мать обнаружила пропажу детенышей и бросилась на нарушителя. Чу Чэнъе получил клювом по руке, не удержался и рухнул вниз, утянув за собой и сбив с ног ничего не подозревающую Цзи Шусюнь.
Птенцы, правда, остались целы и невредимы — их потом вернули на место, — а вот пострадали оглушенная падением Цзи Шусюнь и схлопотавший наказание Чу Чэнъе.
И то счастье, что Цзи Шусюнь успела сделать пару шагов назад, иначе от удара ее могло бы просто в лепёшку раздавить.
Короче говоря, все наказания Чу Чэнъе заслуживал целиком и полностью, но всякий раз норовил приплести к своим проделкам и Цзи Шусюнь.
С точки зрения самого Чу Чэнъе, в первые годы их отношения были весьма неплохи, да и к Цзи Шусюнь он относился отлично.
В конце концов, едва увидев Цзи Шусюнь впервые, Чу Чэнъе просто не смог отвести глаз — до того утонченным и красивым показался ему этот мальчик.
Тогда он подошел к Цзи Шусюнь и с самым серьезным видом заявил:
— Ты такой красивый! Когда вырастешь, я женюся на тебе и сделаю своей женой.
Цзи Шусюнь нахмурила изящные брови и с абсолютно бесстрастным лицом отказала:
— Не хочу.
Окружавшие их люди разразились дружным хохотом.
Позже кто-то еще долго подтрунивал над Чу Чэнъе по этому поводу, однако после того, как между ними пробежала черная кошка, шутки прекратились — напротив, знакомые принялись их мирить.
В тот год, когда Цзи Шусюнь исполнилось одиннадцать, стояла глубокая осень. Чу Чэнъе упрямо потащил ее кататься на лодке, уверяя, что погода выдалась чудесная и негоже засиживаться в четырех стенах.
То суденышко представляло собой самый примитивный плот из бамбука, назвать который лодкой можно было с натяжкой, да и лодочника при нем не полагалось. Цзи Шусюнь отродясь не плавала на столь убогом плавсредстве и ума не приложила, где только Чу Чэнъе отыскал такую рухлядь.
Посмотрев на него, она прямо спросила:
— Без лодочника мы никуда не уплывем. Неужели грести придется самим?
Чу Чэнъе победно ухмыльнулся, словно говоря: угадал с первого раза. Заметив это, Цзи Шусюнь развернулась, намереваясь уйти:
— Греби сам, а у меня дела...
Не успела она договорить, как Чу Чэнъе рывком втащил ее на борт.
В следующую секунду Цзи Шусюнь уже держала в руках бамбуковый шест.
Она посмотрела на берег, который стремительно удалялся, а затем на вовсю старающегося Чу Чэнъе:
— ...
Цзи Шусюнь вяло сделала пару движений шестом, почти не вкладывая сил.
Вскоре Чу Чэнъе заметил это и потребовал, чтобы она шевелилась быстрее, а заодно с размаху толкнул ее плечом.
Раздался всплеск, и Цзи Шусюнь от толчка полетела прямо в воду.
Плавать она совершенно не умела и, барахтаясь в озере, подняла целые буруны брызг.
В тот же миг Чу Чэнъе, даже не задумываясь, сиганул за ней в омут и вытащил на поверхность.
После того случая Цзи Шусюнь проболела целый месяц и больше месяца не разговаривала с Чу Чэнъе.
И пусть Чу Чэнъе каждый день прибегал в поместье маркиза Луян, таскал ей всевозможные драгоценные лекарства и клялся, что впредь будет осторожнее, Цзи Шусюнь так и не удостоила его ни единым словом.