Ян-ши прислонилась к плечу Чжао Лаосы, ее взгляд был пустым, лицо — серым, а слезы почти высохли.
Супруги, выслушав два способа, каждый из которых не давал и пятидесяти процентов надежды, чувствовали себя так, словно их кто-то душил за горло. Они не могли вымолвить ни слова и лишь ошеломленно опустились на колени.
Старый лекарь Ху поспешно поднял их обоих и заговорил:
— Нельзя же так, нельзя.
— Прошу старого лекаря Ху сделать всё возможное для лечения, — старик Чжао заговорил за них обоих, поставив точку в споре!
Старый лекарь Ху кивнул и достал из своей аптечки два свертка с лекарством.
— У меня есть два отвара. Один пакеток нужно залить двумя чашками воды и на медленном огне уварить до половины чашки, затем дать им выпить. Второй пакеток залейте целым котелком воды, доведите до кимового цвета и используйте, чтобы обтирать их тела.
Госпожа Чжан и госпожа Чжао приняли лекарство.
Старый лекарь Ху обвел всех взглядом и добавил:
— В комнате можно оставить только двоих.
Не прошло и мгновения, как в помещении, кроме Чжао Лаосы и Ян-ши, никого не осталось.
Старый лекарь Ху велел им придвинуть поближе жаровню, и лишь когда в комнате немного потеплело, принялся ставить иголки.
В течение этого времени обе девочки так и не проснулись, их тела пылали жаром. Поставив иглы, старый лекарь Ху тяжело вздохнул и сказал, что ситуация оказалась еще хуже, чем он предполагал, и смогут ли они выжить, зависит исключительно от воли небес.
В главной комнате над верхними покоями был установлен образ бодхисаттвы. Госпожа У зажгла подсвечник, благовония и бумажные деньги, а после поклона опустилась на колени, сложив руки в молитвенном жесте.
Второй брат Чжао сидел у двери, понурив голову. Он даже не смел войти в комнату четвертой ветви семьи, храня полное молчание.
Старик Чжао посмотрел на него, отправился на кухню и взял оттуда коромысло. Заметив это, госпожа Чжан испуганно вскричала:
— Хозяин!
Взгляд старшего брата Чжао стал суровым, и он бросился отбирать коромысло; в разгар потасовки к ним присоединился и третий брат Чжао.
Старик Чжао разжал руки, морщины на его лице поникли, и он со вздохом произнес:
— Если с Жунбао и Цзябао что-то случится, кто из вас пойдет держать ответ перед Чжао Лаосы?
Старший и третий братья Чжао тотчас почувствовали, что вещи в их руках стали невыносимо обжигающими.
— Отдайте сюда, я сегодня вечером насмерть забью этого никчемного ублюдка! — свирепо бросил старик Чжао.
Чжао Эрлан в несколько шагов подполз к нему на коленях и зарыдал:
— Дедушка, если с Жунбао и Цзябао что-то случится, убей меня, я пойду искупать свою вину на тот свет.
Старик Чжао оттолкнул его ногой и, сделав пару шагов, с силой нанес два удара палкой.
Первый удар пришелся со всей силой прямо по спине Чжао Эрлана, заставив того глухо стокнуть от боли, второй же Чжао Эрлан попытался заслонить рукой.
Глядя на распухшую руку внука, старик Чжао больше не смог поднять коромысло для третьего удара.
Сквозь стиснутые зубы он выругался:
— Ничтожество! Тебе велели отправить госпожу Сюй в родительский дом, а ты уперся, боясь, что останешься без бабы и помрешь с голоду! Зато теперь у тебя хватило духу! Избивать человека до полусмерти, так и норовишь загреметь в уездную тюрьму на каторгу!
Ресницы госпожа У в главной комнате затрепетали, и она забормотала:
— Спасающая от страданий гуманная бодхисаттвы Гуаньинь...
Третий брат Чжао с трудом разлепил губы, и лишь пошевелив ими несколько раз, смог выдавить из себя:
— Старый лекарь Ху обладает величайшим искусством врачевания, с Жунбао и Цзябао непременно всё будет хорошо.
Старик Чжао перевел взгляд с них двоих на дверь второго сына, после чего бросил коромысло и, согнувшись в три погибели, вернулся в свою комнату.
Широко расставив ноги, он уселся на табурет и задымил самокруткой. Вскоре воздух в комнате стал невыносимо едким.
Лунный свет проникал сквозь дверь и кротко ложился на статую Будды, высвечивая ее пустой и холодный взгляд.
Старый лекарь Ху пробыл внутри добрых полчаса, прежде чем выйти. Он уже собирался уходить с лекарственным ящиком за спиной, но стоявшие, сидевшие и прикорнувшие во дворе люди преградили ему путь, так что ему пришлось с досадой произвести:
— От меня здесь тоже толку нет. Если жар у них не спадет, тут и бессмертные не помогут.
Выбившийся из сил старый лекарь Ху был весь в поту, вытирая лицо рукавом то с одной, то с другой стороны.
Ян-ши уже пришла в себя; достав из собственной комнаты серебряные монеты, завернутые в красную бумагу, она вложила их в руку старому лекарю Ху и произвела:
— Благодарю за ваши труды, старейшина.
Ее взгляд упал на Чжао Эрлана, уголки ее губ дернулись, и она мягко сказала:
— Эрлан, на улице темно, будь доббром, проводи старого лекаря Ху.
Лицо старого лекаря Ху приняло сложное выражение, он тяжело вздохнул про себя, протянул аптечку остолбеневшему Чжао Эрлану и отвесил ему звонкий подзатыльник:
— Дурень, пошли.
Старший брат Чжао осведомился:
— Детям полегчало?
Дождавшись, пока фигура старого лекаря Ху скроется из виду, Ян-ши кивнула:
— Гораздо лучше, они только что очнулись. Спасибо старшему и третьему деверьям, ложитесь пораньше, не подорвите здоровье.
Оба брата одновременно с облегчением выдохнули и заговорили:
— Раз лучше, слава богу!
Ян-ши подошла к госпоже У, зажгла три благовонные палочки, отвесила несколько поклонов, а затем подняла свекровь и уговорила ее пойти отдохнуть.
Услышав, что девочкам стало полегче, госпожа У поспешила заменить догоревшую красную свечу перед статуей Будды и радостно воскликнула:
— Бодхисаттва защитила, бодхисаттва защитила!
Она снова потянула Ян-ши за руку:
— Я пойду навещу их.
— Они только что заснули после пробуждения, мама пусть придет завтра утром.
— Ну раз так, пусть хорошенько поспят, а я сама доберусь. Ты тоже приляг отдохнуть, пусть третий присмотрит.
Ян-ши моргнула саднящими глазами и произвела:
— Мама, я тоже хочу помолиться бодхисаттве.
Эти слова послужили толчком, высвободив накопившуюся у обеих женщин боль, которую им с таким трудом удавалось сдерживать.
Ян-ши подошла к циновке, на которой только что стояла на коленях госпожа У, и принялась отвешивать земные поклоны: читая про себя фрагмент «Сутры Сердца», она через мгновение снова опускалась лбом в пол.
Госпожа У не стала ей мешать и, заливаясь горючими слезами, вернулась в комнату.
Масляные лампады в покоях догорели до половины, прежде чем налетевший ночной ветер погасил их. Дверь в главную комнату оставалась открытой, и бодхисаттва величественно восседала на лотосовом троне, опустя свои фениксовые очи, строгая и невозмутимая.
Три струйки белого дыма вились над курительницей, но едва они приблизились к уголкам глаз бодхисаттвы, как порыв ветра взметнул их, разметав в разные стороны.
Чжао Лаосы держал миску, пока Ян-ши прижимала к себе Жунбао, пытаясь напоить ее отваром. Каждую ложку, что удавалось влить, девочка тут же срыгивала, и Ян-ши ласково и бесконечно уговаривала ее:
— Жунбао умница, выпей лекарство, мама купит тебе леденец.
— Жунбао послушная, ну же, открой ротик.
В конце концов, не находя иного выхода, они начали вливать лекарство по капельке, заставляя ее сглатывать.
С Цзябао дела обстояли куда проще — она вела себя намного послушнее, и лекарство удавалось вливать безо всяких проблем, каким бы горьким оно ни было.
Тогда Ян-ши снова прижала ее к себе и заплакала:
— Хватило бы и того, что она в обычные дни все нервы вымотает, так ведь еще и в болезни такая упрямая. Будто на погибель мне родилась! Ведь из одного живота с Цзябао вылезли, почему же характеры настолько разные?
Огонь в домашней жаровне горел слабо, вода для обтираний остывала быстро, и Чжао Лаосы метался туда-сюда: то бежал к печи подбросить дров, то возвращался отжимать полотенце для Ян-ши.
Прошло около получаса, когда жар у Цзябао внезапно спал и дыхание постепенно выровнялось. Супруги вне себя от радости принялись усерднее обтирать Жунбао.
Еще через четверть часа жар спал и у Жунбао. Не смея расслабляться ни на секунду, супруги еще несколько раз обняли и оботерли детей, и лишь после этого остановились.
Глаза Ян-ши покраснели и припухли, прическа растрепалась, но лицо при этом сияло странным, нездешним светом. Посмотрев в окно, словно сквозь стены и двери разглядев не ложащуюся спать госпожу У в верхних покоях, она отвела взгляд и произвела:
— Погаси свет и сними с первого шкафа в нашей комнате два маленьких фонарика.
Эти два маленьких фонарика в виде кроликов им когда-то принес с ярмарки фонарей в уездном городе Чжао Люлан, выиграв их в загадках. Фонарики были небольшими, но дорогу осветить могли.
Несколько не спавших членов семьи Чжао, увидев, что в четвертой ветви погас свет, наконец выдохнули застрявший в груди ком и, закрыв глаза, погрузились в тяжелый сон.
Ян-ши уступала здоровьем Чжао Лаосы, а пережив столь сильные страдания и радость, почувствовав, как ее плечи и брови расслабляются, она больше не могла держаться на ногах. Сжав детские ладошки, она начала клевать носом.
Чжао Лаосы легкими, бесшумными движениями накрыл ее тонким одеялом и сам принялся проверять состояние детей.
— Юэнян!
Не прошло и часа, как, услышав окрик, Ян-ши в ужасе очнулась от сна. Ей не потребовалось лишних слов от Чжао Лаосы, она мгновенно пришла в себя: ладошки Жунбао были горячими как огонь!
Цзябао тоже горела, но далеко не так сильно, как Жунбао.
В комнате четвертой ветви снова зажгли погасшую было лампаду. Слезы, только что высохшие на глазах Ян-ши, полились ручьем, обжигая лицо и руки до резкой боли.
Жаровня у Цзябао спал меньше чем за четверть часа, а Жунбао меж тем горела все сильнее, ее тело била дрожь, и она начала бредить.
То бормоча:
— Я больше не буду жаловаться, второй дядя не будет бить вторую тетю, не будет бить вторую тетю.
То вновь заливаясь слезами:
— Вторая тетя умерла!
Дрожащим голосом Ян-ши прижимала ее к груди и уговаривала:
— Жунбао хорошая девочка, мамино сокровище, нашей Жунбао здесь не за что страдать.
— Вторая тетя в полном порядке, со второй тетей всё хорошо. Как только нашей Жунбао станет лучше, она снова приготовит для нее кислую рыбу.