А разве этот мнимый отец не очнулся? Вот только атмосфера стояла какая-то странная: в главной комнате на стле сидела госпожа Цзян и тихо плакала, а две женщины, стоя по обе стороны от нее, утешительно похлопывали ее по плечам.
Оставив зерно во дворе, Чу Ляньцяо достала сладости, отдала их двойняшкам и наказала приглядывать за мешками, пока они играют во дворе и не убегают далеко, после чего зашагала в дом.
Заметив вошедшую Чу Ляньцяо, женщина постарше заговорила: Старшая девочка пришла, ступай скорее проведай отца!
У ветви Чу Дашаня не было родных братьев, самыми близкими приходились три дворовых брата. Эти две женщины были женами двоюродных братьев Чу Дашаня: старшая из них, Нянь-ши, — жена старшего двоюродного брата Чу Дацзяна, а Фан-ши — жена третьего двоюродного дяди Чу Даху. Второй двоюродный дядя, Чу Дахэ, был вдовцом — его жена умерла от голода в год великого неурожая.
Берёнь, шэньшэнь, — поспешно поздоровалась Чу Ляньцяо. — Разве мой отец не очнулся? Что здесь происходит?
Нянь-ши приоткрыла рот и в конце концов тяжело вздохнула: Сама сходишь — и всё узнаешь!
Услышав это, Чу Ляньцяо больше не стала расспрашивать, но на сердце у нее скребли кошки: совсем это не похоже на пробуждение, вся родня столпилась здесь, уж не предсмертное ли это просветление!
Тьфу, тьфу! Каркает тут как ворона.
Чу Ляньцяо украдкой подняла руку и пару раз шлёпнула себя по губам.
В восточной комнате собрались все дядьья и братья. Чу Дашань уже приподнялся и сидел, опираясь на подушки, лицо его казалось бледноватым. Увидев Чу Ляньцяо, этот рослый детина ростом в восемь чи сбился на горький плач: Это отец тебя погубил, это отец перед тобой виноват, виноват перед твоим старшим братом, отец во всем виноват...
Чу Ляньцяо присела на краешек кровати и, ухватившись за запястье, принялась проверять пульс: и вправду очнулся, кроме слабости, вроде бы ничего страшного. Столшись с этим незнакомым отцом, она все же решила его утешить: Отец, мы твои дети, какая тут вина. То, что ты пришел в себя, — великая радость, к чему говорить всякие глупости, от которых на сердце только тяжелее.
Он похлопал Чу Ляньцяо по руке: Эх ты, ребенок, до чего же добрая душа, — а затем его голос вновь ожесточился: — Отец уже знает о том, что с тобой случилось. Как ты могла решиться на смерть? Отец заставит их ответить за всё, а эту Цзян пусть отправляют обратно в ее родной дом!
Старший двоюродный дядя Чу Дацзян ударил кулаком по столу: Брось ты эту безумную затею... О чем ты думаешь, а что делать обоим младшим детям?
Отправить домой — и едва очнувшись, он уже заговорил о разводе! Чу Ляньцяо даже не знала, что и сказать: Отец, ты заступаешься за дочь, и дочь очень тебе за это благодарна, но... но... но, эх, матушка тоже ничего не могла поделать. Против этой стаи тигров и волков из семьи Ли разве устоит простая женщина?
Услышав, как Чу Ляньцяо заступается за мачеху, Чу Дашань рассердился: Не выгораживай ее! Она всё затеяла ради серебра, ее совесть собаки сгрызли! Если ей не справиться со всем самой, то даже если я умру, твой старший дядя и остальные живы!
Цзян действительно поддалась на угрозы и посулы, совершив поступок за спиной у остальных, а мужчины из семьи Чу узнали обо всем, когда было уже поздно.
В конце концов, они были родственниками сбоку припеку, у всех трех семей росли лишь сыновья, дочерей не было, так что на них это мало влияло — поворчав для вида на ее безрассудство, все со временем замяли бы дело.
С другой стороны, даже если бы мужчины из семьи Чу узнали вовремя, какую помощь они смогли бы оказать? Ослепленный братской любовью Чу Дашань считал его идеальным во всех отношениях, но Цзян, судя по всему, никогда на них и не рассчитывала.
Чу Дашань говорил громко, и Цзян отчетливо слышала каждое слово из внешней комнаты. Обида захлестнула ее, она ворвалась во внутреннюю комнату, намереваясь наброситься на него с кулаками, но Нянь-ши с золовкой вовремя удержали ее: Ах ты, бессовестный! Разве это серебро я одна проглотила? Ради кого я старалась? Ты собрался меня бросить, так мне лучше сразу умереть!
Вметáвшиcь втроем в комнату, они сделали ее еще теснее, так что дядьья и братья едва успели отступить в углы, спасаясь от давки.
Чу Дашань, посмотри на свою совесть! Все эти годы... все эти годы разве я хоть пальцем тронула твоих драгоценных деток?
Дети от первой жены для тебя сокровища, а те, что родила я, — сорная трава! Ты и в самом деле оказался настолько жестокосердным, что хочешь оставить их сиротами при живой матери!
Чу Дашань, у тебя нет совести! А-а-а...
Небеса мои, жить больше незачем! А-а-а... Лучше мне умереть!
Причитала и рыдала Цзян, пока Нянь-ши и Фан-ши изо всех сил удерживали и поддерживали ее.
Увидев Цзян, Чу Дашань разозлился еще сильнее, вскинул руку и уже хотел что-то сказать, но Чу Ляньцяо проворно придавила его ладонь: Родной мой батюшка, умоляю, не подливай масла в огонь.
Выведите ее отсюда, на что это похоже! — нетерпеливо приказал старший двоюродный дядя.
Снохи потратили немало сил, прежде чем им удалось волоком и на руках вытащить плачущую женщину из спальни.
Брат Шань, невестка поступила неправильно, но если она уйдет, разве эта семья не развалится? — подал голос второй двоюродный дядя Чу Дахэ, пытаясь уговорить его. — Неужели ты думаешь снова искать мачеху для детей? Разве та, которую найдешь потом, окажется лучше невестки?
Хватит об этом! Что со мной ни сделай — всё стерплю, но обижать старшую девочку я не позволю! — упрямо гнул свое Чу Дашань.
Пусть он и оказался мерзавцем в каких-то вещах, но отцом был отменным, и Чу Ляньцяо слегка растрогалась: Отец, пожалей дочь. Если из-за этого матушка уйдет в родной дом, дочь ведь непременно запятнает себя дурной славой нетипичной дочери.
Чу Дашань всполошился: С чего бы это? Я сам во всем хозяин, какое это имеет отношение к тебе, девчонке? — хотя в голосе его прозвучало сомнение.
Чу Ляньцяо горько усмехнулась: Молва острее меча, каждый судит о чем хочет, а до правды никому нет дела.
Отец, давай оставим это дело. А насчет матушки — больше и не заикайся, — она слегка покачала его руку, заискивающе затянув: — Умоляю тебя, отец!
Глаза Чу Дашаня покраснели, он чуть не расплакался: Это несправедливо по отношению к тебе, доченька, как же это несправедливо... Ты изначально не должна была жить такой жизнью, это отец ни на что не годен, заставил тебя страдать.
Наконец он сдался, и окружающие облегченно выдохнули: упрямству Чу Дашаня не было предела, его и десять волов с места не сдвинули бы.
Спасибо, отец! Дочь вовсе не считает это несправедливостью, нет ничего важнее того, чтобы наша семья была вместе. Главное, я знаю, что папа любит меня больше всех. Стоило только разок прибегнуть к баловству, как у Чу Ляньцяо пропали все психологические барьеры, и дальше дело пошло как по маслу.
У-у-у-у... — из внешней комнаты донеслись сдавленные рыдания Цзян, сменившиеся тихим успокаивающим бормотанием Нянь-ши и Фан-ши.
Чу Ляньцяо находила ее положение отчасти незаслуженным, но поскольку смерть прежней хозяйки тела была с ней так или иначе связана, до подлинной жалости дело не доходило: Эх! Жизнь — словно спутанный клубок, вечно в нем завязываются узелки, которые никак не распутать.
В то же самое время у подножия горы Фэнхуан, примыкающей к горе Цзиньши, показалась запряженная парочкой коней грузовая повозка из грушевого дерева. Ее кузов украшали изящные теневые узоры, а сопровождал экипаж отряд из двадцати крепких воинов-дружинников верхом на рослых скакунах, что явно указывало на незаурядное происхождение хозяина.
Второй молодой господин, мы вошли в пределы владений горы Фэнхуан, — доложил ехавший рядом со стражей служащий Сяо Хай.
Изящные пальцы отдернули бирюзовую кисейную занавеску, являя взору лицо — поистине несравненной красоты, редкого и ослепительного благородства, равного которому не сыскать во всем белом свете.