Жуань Аньнин сузила глаза, и от её фигуры внезапно повеяло мощной, угрожающей силой.
— Ударила, и что с того? Посмеешь ещё хоть раз замахнуться — я тебе руки повыдергиваю!
В её взгляде читалась свирепая жестокость, напоминавшая одинокого волка.
Пусть она казалась отрезанной от стаи, но в любой момент была готова броситься и нанести смертельный укус.
Жуань Аньпин остолбенела от страха. Больше она не решалась действовать сгоряча и лишь бросила напоследок угрозу:
— Жуань Аньнин, ну погоди у меня!
Стоит только старшему дяде вернуться, она непременно заставит его задать хорошую взбучку этой проклятой сучке.
Увидев, что её дочь избили, Хуан Гуйсян помрачнела ещё сильнее.
Однако она понимала, что сейчас не время вступать в открытую борьбу с Жуань Аньнин, иначе можно было испортить всё дело.
В этот момент снаружи послышались уверенные шаги. Хитроумные глаза Хуан Гуйсян мгновенно заблестели, и в её голове созрел план.
— Аньнин, я понимаю, что у тебя на душе скребут кошки, но не трогай Аньпин! Сердце матери болит за своего ребёнка — ударь лучше меня!
Лицо Хуан Гуйсян выражало крайнюю степень сердечной боли и страдания.
В то же время Жуань Аньпин прикрыла рукой опухшую левую щеку и зарыдала.
Вошедший в дом Жуань Цзяньцзюнь увидел эту картину, и его лицо мгновенно помрачнело.
— Жуань Аньнин, ты что, совсем распустилась? Как посмела обижать младшую сестру?
Жуань Аньнин холодно усмехнулась.
— Каким это глазом ты увидел, что я её обижаю?
Пусть он и был отцом прежней хозяйки тела, в глазах Жуань Аньнин этот человек представлял собой лишь беспринципного негодяя, который пресмыкался перед сильными, думал лишь о собственной выгоде и начисто был лишён чувства ответственности.
Пять лет назад, стоило семье матери прежней хозяйки попасть в беду, Жуань Цзяньцзюнь тут же поспешил откреститься от них и развелся с её матерью.
Тогда он даже собирался бросить саму девочку, считая её обузой.
Если бы мать не выдала Жуань Цзяньцзюню крупную сумму денег, он ни за что не оставил бы дочь у себя.
Но даже оставшись в этом доме, прежняя хозяйка каждый день жила как на иголках.
Все эти пять лет Жуань Цзяньцзюнь хладнокровно наблюдал, как Хуан Гуйсян и её двое детей гнобят девочку, и палец о палец не ударил, чтобы замолвить за неё хоть слово правды.
Если бы не его молчаливое потворство, разве осмелились бы Хуан Гуйсян с детьми так обращаться с сиротой?
Заметив, что Жуань Цзяньцзюнь разозлился, Хуан Гуйсян поспешно перехватила инициативу, заливаясь слезами и всхлипывая:
— Старший брат, не вини её! Если уж кого и винить, так это несчастную судьбу нашей Аньпин. Будто её отец, будь он жив, стерпел бы мысль о том, чтобы отправить дочь в деревню!
Увидев заплаканное лицо Хуан Гуйсян и её выражение искренней боли, Жуань Цзяньцзюнь поспешил её успокоить:
— Невестка, успокойся. Я уже обо всём договорился насчет работы для Аньпин, ей не придется ехать в деревню.
Услышав это, Хуан Гуйсян почувствовала, как тревога полностью отпустила её сердце.
Она так и знала: Жуань Цзяньцзюнь целиком и полностью на стороне их с дочерью.
Ах ты девчонка зеленая, молоко на губах не обсохло, с чем ты собралась со мной тягаться, Жуань Аньнин?
Глядя на эту идиллическую картину всеобщего единения, Жуань Аньнин находила её донельзя ироничной!
Жуань Цзяньцзюнь холодно окинул девушку взглядом и бесстрастным тоном объявил о её дальнейшей судьбе:
— У тебя всё равно нет работы, так что поездка в деревню — лучший выход.
Никаких обсуждений, никаких объяснений — просто сухой приказ.
Раз всё зашло так далеко, неужели Жуань Аньнин ещё чего-то не понимала?
Неудивительно, что Жуань Аньпин так легко заняла её рабочее место — ведь за этим стояли деньги и связи Жуань Цзяньцзюня!
Но ей было до боли обидно за прежнюю хозяйку тела, и она ледяным голосом бросила вызов:
— Жуань Цзяньцзюнь, скажи на милость, кто из нас твоя родная дочь? Мало того что ты за пять лет доброго слова мне не сказал, так теперь норовишь отнять работу, которую я с таким трудом добыла!
— Если ты боишься, что Жуань Аньпин будет страдать в деревне, неужели я родилась для того, чтобы там мучиться?
От такого прямого вопроса Жуань Цзяньцзюнь на мгновение лишился дар речи.
Хуан Гуйсян, заметив это и испугавшись, что мужчину одолетут сомнения, тут же затараторила:
— Аньнин, всё это придумала я! К твоему отцу это не имеет никакого отношения, это я умоляла его...
Жуань Аньнин не собиралась смотреть на дешёвые спектакли Хуан Гуйсян и холодно её оборвала:
— Заткнись, Хуан Гуйсян. Хватит тратить силы на пустые гримасы перед моим носом, этот номер со мной не пройдет.
От такой отповеди лицо Хуан Гуйсян сначала залилось краской, потом посинело, а во взгляде, устремленном на падчерицу, заплескалась смертельная отрава.
Крохи сочувствия, только что зашевелившиеся в душе Жуань Цзяньцзюня, испарились без следа, уступив место раздражению.
— Жуань Аньнин, вопрос с поездкой в деревню решен окончательно и бесповоротно! Хочешь ты того или нет, а ехать придётся!
Жуань Аньнин мысленно усмехнулась.
Она и не сомневалась: горбатого могила исправит!
И правда, глупо было надеяться, что у этого бессердечного папаши вдруг проснётся совесть. Да откуда ей там взяться, у него же сердца нет!
Раз так, Жуань Аньнин больше не нужно было ни перед кем церемониться.
— Хорошо! Раз уж нужно уступить работу Жуань Аньпин и отправиться в деревню вместо неё — ладно, я поеду!
Услышав это, Хуан Гуйсян и Жуань Аньпин переглянулись и самодовольно ухмыльнулись.
И что с того, что Жуань Аньнин брыкалась? Всё равно никуда не денется, покорно потащится в деревню.
— Но с вас причитается одна тысяча восемьсот юаней!
Как только эти слова сорвались с губ Жуань Аньнин, во дворе воцарилась абсолютная, звенящая тишина.
— Жуань Аньнин, ты что, умом тронулась из-за денег? Тысяча восемьсот юаней! Почему сразу не грабить?!
Жуань Аньпин прижала ладонь к опухшей щеке и вперила в сводную сестру безумный взгляд.
Жуань Аньнин презрительно хохотнула.
— Разве тысяча восемьсот юаней — это так много? Хотите, я разложу всё по полочкам? Тысяча юаней — это плата за то, что я уступаю тебе своё место.
— Думаю, никому не нужно объяснять, как трудно устроиться на оружейный завод! Если я выброшу на рынок свою канцелярскую должность, за неё не то что тысячу — полторы тысячи с руками оторвут!
Хуан Гуйсян нахмурилась. Признавать это было неприятно, но она прекрасно понимала, что девушка говорит чистую правду.
— А откуда ещё восемьсот?
Жуань Аньнин перевела взгляд на непутёвого отца и слегка крикнула губы:
— Оставшиеся восемьсот юаней — это деньги, которые моя мать оставила мне пять лет назад, когда её сослали. Я просто забираю то, что принадлежит мне по праву.
В те годы мать прежней хозяйки, Тан Ваньцин, передала Жуань Цзяньцзюню одну тысячу шестьсот юаней, выпотрошив практически все сбережения её родителей.
Из этой суммы восемьсот юаней предназначались Жуань Цзяньцзюню в качестве платы за воспитание девочки, а оставшаяся половина — в приданое для её будущего замужества.
— Я не требую лишнего, забираю лишь своё кровное. Можно сказать, проявляю к вам невиданную милость!
Столь чётко и разумно выстроенная речь на мгновение лишила остальных троих обитателей двора возможности возразить.
Но кто такая Хуан Гуйсян? Расстаться с деньгами для неё было всё равно что отрезать кусок собственного мяса от живого тела.
Не найдя других аргументов, она вновь прибегла к своему излюбленному приёму — слезливому представлению нанайских сказительниц ради жалости.
— Аньнин, неужели ты не понимаешь, как трудно мне было одной поднимать на ноги Аньпина и Анкана все эти годы? Твой дядя погиб рано, с таких денег у нашей семьи не наберётся, даже если мы два года будем сидеть впроголодь!
Жуань Аньнин бросила на женщину холодный взгляд.
— Тётушка, пять лет назад мой отец ежемесячно отдавал тебе по шестьдесят юаней зарплаты. За пять лет набежало три тысячи шестьсот, верно? К тому же у тебя самой постоянный оклад.
— Есть у тебя тысяча юаней или нет, посторонним, может, и не видно, но сама-то ты прекрасно знаешь!
Всего несколькими фразами Жуань Аньнин содрала с Хуан Гуйсян лицемерную маску страдалицы.
Она ещё даже не заикнулась про те три тысячи юаней единовременного пособия, которые выплатила армия после гибели младшего дяди!
Эти деньги так и лежали у тётки мёртвым грузом, нетронутые до последней копейки.
Но Жуань Аньнин помнила: это были кровные деньги дяди, отданные за его жизнь, и она не собиралась претендовать ни на один фэнь, поэтому благоразумно промолчала.
— Аньнин, у меня и вправду нет денег! Неужели ты хочешь заставить меня идти сдавать кровь?
Лицо Хуан Гуйсян изображало вселенскую скорбь, а её обиженный вид был столь убедителен, что посторонний человек и впрямь решил бы, будто падчерица гонит её на смерть.