Двадцать шестое мая, после полудня, перед домом Таньлуань.
Полчаса назад у ворот «Весеннего ветра и полной луны» остановилась повозка. Из нее вышел мужчина средних лет в темно-синей служебной одежде, представился Нин Мао и сказал, что прибыл по приказу господина Нина за госпожой Юэлун. Хуа Юэлун наскоро собрала немного одежды и украшений и села с Нин Мао в повозку.
Дом Таньлуань находился на проспекте Гэньюэ, к северо-востоку от города Си. Проспект Гэньюэ примыкал к рынку, по соседству было много жилых домов простолюдинов, но изредка встречались и богатые усадьбы — место получалось шумное, но укромное.
Войдя в ворота, они уперлись в квадратную стену с резными изображениями сливы. За стеной открывался четырехугольный двор: по бокам — флигели для прислуги, прямо — главный зал. Справа от зала начиналась мощеная квадратным булыжником дорожка, ведущая в задний двор.
Дорожка вилась, огибая слева пруд, где плескалось несколько золотых карпов, чешуя их сверкала на солнце. В центре пруда возвышалась искусственная горка из озерного камня, на вершине которой стояла каменная беседка. К ней вел мостик, сложенный из неровных камней, поднимавшийся прямо из воды и соединявший берег с горкой. У пруда росло несколько стройных бамбуков. В конце дорожки стоял двухъярусный терем с расписными углами и загнутыми кверху карнизами.
Нин Мао хлопнул в ладоши. Из главного зала вышли две служанки лет пятнадцати-шестнадцати, а также старик лет пятидесяти и юноша лет двадцати. Нин Мао представил их Хуа Юэлун по очереди:
— Госпожа Юэлун, это Сянсюэ и Сянлу, это старый Линь, Линь Дашэн, он занимается цветами, а это разнорабочий Ло Сяо. Отныне они в вашем распоряжении.
Четверо, явно не сговариваясь, нестройно выкрикнули:
— Здравствуйте, госпожа Юэлун!
— Добрый день, госпожа Юэлун!
Хуа Юэлун сразу поняла, что слуги здесь все новые. Повернувшись к Нин Мао, она спросила:
— А где же господин Нин?
При слове «господин Нин» Сянсюэ и Сянлу переглянулись, на лицах их явно читалось недоумение. Старый Линь и Ло Сяо тоже выглядели так, будто ничего не знали.
— Госпожа Юэлун, господин здесь не живет, — только и ответил Нин Мао, не став вдаваться в подробности о том, где именно обитает господин Нин. Затем он достал из-за пазухи кошель и, вручив его Сянсюэ, наказал: — Сегодня двадцать шестое. Жалованье на следующий месяц так же будут выдавать двадцать шестого. Если у госпожи Юэлун нет других указаний, позвольте мне удалиться.
Когда Нин Мао ушел, Хуа Юэлун закралось подозрение, не женился ли Шэнь Цинчжу. Может, поэтому он не решается привести ее в свой дом и держит на стороне, как тайную любовницу? Повернувшись к четверке, она спросила:
— А вы когда сюда попали?
Сянлу, у которой были большие глаза и сразу чувствовался живой ум, тут же ответила:
— Госпожа Юэлун, мы с Сянсюэ двоюродные сестры: она старшая, я младшая. Сегодня утром мы встретили на южной стороне города управляющего Нина, он нанимал работниц, ну мы и пришли.
Хуа Юэлун перевела взгляд на остальных. Ло Сяо густо покраснел и робко произнес:
— Госпожа Юэлун, я… я тоже только сегодня пришел.
Седоусый старый Линь добродушно усмехнулся:
— Выходит, я здесь самый старый работник. Уже три года как. Все эти цветочки да кустики — моих рук дело. Обычно управляющий Нин платит мне жалованье, а больше я тут никого и не видывал.
Отлично, господин Нин, одни новички, все пути заказаны, никаких полезных сведений не выведаешь, так? Хуа Юэлун скрежетала зубами от злости, мысленно проклиная этого Нина: мало того, что у него обворожительные лисьи глаза, так он сам — старая хитрая лиса с глубоким расчетом.
Однако в новичках есть и свои плюсы. Хуа Юэлун посерьезнела и решила сразу задать им трепку:
— Мне все равно, кто вас нанял. Здесь я хозяйка. В обычные дни будем жить дружно, без лишних церемоний. Но если кто вздумает за моей спиной творить неладное — я не та, кого легко провести. Запомнили?
Четверо мгновенно опустили головы и хором выпалили:
— Запомнили!
Хуа Юэлун махнула рукой, давая знак, что все свободны, а сама, захватив узелок, устроилась в двухъярусном тереме в заднем дворе.
На табличке над входом в первый этаж красовались четыре больших иероглифа: «Прозрачная яшма и чистый нефрит». По бокам висели парные надписи: «Пусть ствол в снегу согбен — стремленье к облакам хранит». Войдя, она оказалась в зале. По обеим сторонам от зала располагались боковые комнаты, стены которых были сплошь уставлены книжными полками, полными книг. При входе в нос ударил запах туши и бумаги. Хуа Юэлун наугад пролистала несколько книг и с удивлением обнаружила, что многие из них — единственные сохранившиеся экземпляры прежних династий. Перед обеими боковыми комнатами были лестницы, ведущие на второй этаж.
Второй этаж был отведен под спальню. Слева у окна резная красного дерева перегородка с цветами отделяла небольшое пространство, где был устроен деревянный помост, а на нем — низкий чайный столик. В обычные дни можно было, сидя у окна, наслаждаться чаем. В центре стоял длинный стол, на котором расположились письменные принадлежности: тушечница, кисти, бумага, нефритовый сосуд для промывания кистей, пресс-папье из слоновой кости в форме бамбука. Справа находилась спальня с кроватью под балдахином и кушеткой для красавиц.
Мебели было немного, комната казалась просторной, обстановка — изысканно-скромной. Хуа Юэлун не нашла, к чему придраться. Но ее отношения с Шэнь Цинчжу оставались двусмысленными. Скажешь, партнеры по делу — но между ними была и физическая близость. Скажешь, близкие друзья, любовники — но вроде до этого еще не дошло. Жить на чужих хлебах — не выход навсегда, нужно думать о том, что делать дальше.
Размышляя, Хуа Юэлун спустилась вниз и увидела Сянсюэ, которая мялась у дверей с озабоченным видом.
— В чем дело? Ищешь меня?
— Госпожа… — Сянсюэ теребила в руках кошель, запинаясь. — Госпожа… что бы вы хотели съесть на ужин?
Заметив, что та явно чем-то встревожена, Хуа Юэлун сказала:
— Говори прямо, не ходи вокруг да около. Раз уж мы на новоселье, надо бы съесть что-нибудь хорошее. Можно рыбу приготовить, курицу сварить.
Сянсюэ набралась смелости, сунула Хуа Юэлун в руки кошель, не смея поднять на нее глаз, и пролепетала:
— Госпожа… нам не по карману мясо. Наше месячное жалованье… всего два ляна…
Хуа Юэлун взяла кошель, заглянула в него и удивилась:
— Два ляна серебра — это немало. Разве не хватит? — В обычной семье месячный доход составлял как раз один-два ляна.
— Но нас ведь пятеро! — тут же прикинула Сянсюэ. — Два ляна — это две тысячи монет. Мы, четверо слуг, получаем в месяц по сто монет жалованья. Остается тысяча шестьсот монет. В месяце тридцать дней, значит, на день можно тратить всего пятьдесят три монеты. А есть надо три раза в день, значит, на один прием пищи — семнадцать монет. И это еще без учета риса, муки и масла… Если так и дальше, нам остается только питаться лапшой и пампушками…
Глава еще не закончена. Нажмите на следующую страницу, чтобы продолжить чтение захватывающего продолжения!
— … — Не ведая домашнего хозяйства, не знаешь цены дровам и рису. Хуа Юэлун, помолчав, приложила ладонь ко лбу. В «Весеннем ветре и полной луне» она не знала забот о еде и питье, но стоило выйти оттуда — сразу столкнулась с этой проблемой. — Погоди, вы получаете всего по сто монет в месяц?.. Это же слишком мало.
— Это немало, ведь у нас еще еда и жилье за счет хозяина, — покачала головой Сянсюэ.
— Подожди-ка.
Хуа Юэлун быстро взбежала наверх, достала из узелка головные украшения, подаренные ей перед обрядом первой ночи матушкой Лю. Девицам из веселых домов перед первой ночью хозяйка дарила украшения для прически — это было все равно что мать, выдавая дочь замуж, дает ей приданое. Вещи были из чистого золота и серебра, отличные. Хуа Юэлун завернула их в тряпицу и сунула сверток Сянсюэ в руки:
— Заложи все. Должно выйти хотя бы лягов десять-двадцать.
Сянсюэ замахала руками, испуганно:
— Нельзя, нельзя, госпожа! Вам же нужно наряжаться, прихорашиваться. Нельзя все закладывать!
Тут подошла Сянлу с ведром воды, собираясь подметать, и, услышав их разговор, поддакнула:
— Госпожа, вам нужно одеваться красиво. Вот придет господин Нин, обрадуется на вас глядя, глядишь, и жалованье в следующем месяце прибавят.
Хуа Юэлун, не сдержавшись, легонько стукнула Сянлу по голове:
— Гора, на которую опираешься, может рухнуть; человек, на которого надеешься, может состариться. Если господин Нин не придет года два-три, ты что же, есть не будешь? Завтра же пойду зарабатывать. А это — заложить, и немедленно!
— Слушаюсь…
…
В то же время. Гора Туманов. Сосновый склон.
Цан Бао шел вдоль скалы, мечом раздвигая заросли лиан и плюща, покрывавшие камень. Внезапно он громко закричал:
— Нашел! Здесь!
Шэнь Цинчжу, следовавший за ним, быстрым шагом приблизился, переступил через полутораметровые заросли и подошел к Цан Бао.
За лианами виднелось темное отверстие — около двух человеческих ростов в ширину и в высоту.
Цан Бао достал из-за пазухи кресало, вытащил факел, заткнутый за поясом, и зажег его.
— Ваше высочество, подождите здесь, я пойду первым, разведаю дорогу. — С этими словами он нырнул в пещеру. Следовавшие за ним Цан Хоу и Те Ин тоже немедленно двинулись следом.
Через мгновение из пещеры донесся голос Цан Бао:
— Ваше высочество, товар на месте.
— Отлично. С наступлением темноты Цан Бао переправит повозки. Оставьте пять повозок с рудой, внизу уложите камни, чтобы выровнять на восемнадцать повозок, и отправьте их на заброшенный морг. Все прикройте травой. Те Ин, оставь людей для охраны. Двадцать девятого числа приведи еще людей для засады.
— Слушаюсь!