Су Цинюэ ответила на зов, поднялась с земли, с сияющей улыбкой подошла к Гань Чжи и ласково взяла её за руки.
— Пошли, я отведу тебя умыться и переодеться. На самом деле дедушка вовсе не брезгует тобой из-за того, что ты приехала из деревни и можешь быть переносчицей болезней. Просто перед нашими поминовениями предков все обязательно должны омыться и воскурить благовония, так что ты ни в коем случае ничего себе не придумывай.
Гань Чжи одарила её кроткой улыбкой, небрежно высвободила свои руки, кивнула и легко усмехнулась:
— Это я повела себя бестактно, побеспокою старшую сестру.
Гань Чжи была немногословна, но подмечала выражение лица каждого, особенно Су Цинюэ, которая держала её за руки и изображала показную нежность. Это было весьма занятно.
Су Цинюэ посмотрела на свои опустевшие руки, слегка нахмурилась, но тут же вернула лицу естественное выражение, с сияющей улыбкой повела Гань Чжи за собой и по дороге принялась рассказывать ей о заслугах прародительницы семьи Гань.
— Чжи-чжи, ты тоже не вини дедушку за то, что он сердится на тебя. Сколько себя помню, я всегда знала: наши правила поклонения не допускают появления посторонних. Прародительница семьи Гань отличается суровым и гордым нравством, если разозлить её, пострадает вся наша семья. Я ещё помню тот год, когда умерла бабушка: дедушка тогда заболел и лёг в больницу от чрезмерного горя и не смог прийти на церемонию, и в тот год семья Су столкнулась с самыми разными неудачами.
Слушая умышленное «напоминание» Су Цинюэ, Гань Чжи холодно усмехнулась:
— Раз уж прародительница настолько могущественна, не вздумает ли она, услышав, как ты за её спиной говоришь о ней гадости, в гневе выгнать тебя из дома? Сестрица, тебе стоит быть осторожнее!
Су Цинюэ никак не ожидала, что Гань Чжи ответит ей подобным образом, и улыбка мгновенно застыла на её лице. Ей показалось, что Гань Чжи высмеивает её за то, что она не является настоящей дочерью семьи Су.
Спрятанные по бокам руки Су Цинюэ крепко сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но на лице вновь появилась мягкая улыбка.
— Сестрица говорит слишком серьезно. Пусть у меня нет кровного родства с папой и мамой, но я — их дочь, которую они двадцать лет любовно воспитывали и учили. Как меня могут изгнать из семьи Су?
Гань Чжи не стала возражать на её слова, лишь бледно улыбнулась и кивнула.
Су Цинюэ привела Гань Чжи в комнату для слуг и по-прежнему с благожелательным выражением лица произнесла:
— Чжи-чжи, времени в обрез, умоешься и приведешь себя в порядок прямо в этой комнате. Как закончишь, не надевай свои вещи — дедушка на твои наряды и смотреть не станет. Я пойду принесу тебе какое-нибудь из моих платьев, подожди меня, я скоро вернусь.
Су Цинюэ вышла из комнаты, и в тот же миг за дверью послылкся звук поворачивающегося замка.
Гань Чжи посмотрела на эту запертую дверь, слегка приподняла брови: неужели эта крошечная дверца надеялась удержать её взаперти? Настоящая недооценка с их стороны.
Гань Чжи вошла в ванную, вспомнив недавнюю сцену жертвоприношения, соорудила прическу, с которой в прошлой жизни участвовала в государственных церемониях жертвоприношения, и достала из чемодана строгий и торжественный наряд.
Переодевшись, она открыла дверной замок универсальным ключом и изящно вышла из комнаты.
Су Цинюэ беззаботно сидела в собственной комнате и неспешно попивала птичье гнездо, приготовленное для неё тушкой Сюэ.
— Уверена, что дверь заперта накрепко?
— Не беспокойтесь, барышня, даже комар не сможет выбраться оттуда, изнутри дверь открыть невозможно.
— Мм, ну тогда пусть посидит там как следует. Если заставить всю семью ждать в ритуальном зале одну её, дедушка в порыве гнева наверняка выгонит её прочь.
И что с того, что она настоящая дочь? В семье Су закрепиться могут лишь те, кто обладает способностями, а эта никудышная деревенщина ещё смеет рассчитывать на место под солнцем в семье Су? Мечтать не вредно!
Она ещё смела подкалывать её тем, что её выгонят из семьи Су — сегодня она сделает так, чтобы та вернулась ровно туда, откуда пришла.
Старший господин Су стоял рядом с портретом прародительницы и с нетерпением поглядывал в сторону выхода:
— Почему они так долго не идут?
— Я сейчас пойду посмотрю, в чём дело.
— Не нужно, я пришла.
Гань Чжи вошла в главный зал уверенной и размеренной походкой, каждый её шаг был проникнут благоговением, словно она несла на себе бесконечную почтительность к прародительнице.
Старик Су вперил взгляд в подошедшую к алтарю Гань Чжи, удивившись тому, что та даже знает шаги для ритуала поклонения, и выражение нетерпения в его глазах немного смягчилось.
Его взгляд упал на её прическу, и в поблекших глазах мелькнуло любопытство: это же в точности та прическа, с которой прародительница на портрете участвовала в грандиозном государственном жертвоприношении.
Отбросив высокий хвост, с которым она только что вошла, она намеренно уложила длинные волосы в высокий узел, придав даже самому простому наряду оттенок торжественности, и в этом чувствовалась её искренность.
— Зажигай благовония. Если прародительница простит твою дерзость, я могу не взыскивать с тебя за то, что ты сегодня нарушила ход поминовения предков.
Гань Чжи приняла из рук управляющего три ароматические палочки и с первого же взгляда поняла, в чём проблема: вымоченные в воде благовония разжечь невероятно трудно, а даже если и удастся, в процессе горения они обязательно сломаются.
Тогда её заклеймят позором человека, на которого пала кара прародительницы, и о вхождении в семью Су не могло быть и речи.
Она медленно закрыла глаза, три секунды спустя открыла их, подняла три палочки над головой и опустилась на колени, даже не пытаясь зажечь благовония.
— Гань Чжи явилась засвидетельствовать почтение прародительнице. Этот ничтожный ребёнок ворвался сюда исключительно по неведению, прошу прародительницу простить меня.
Как только Гань Чжи закончила говорить, по ритуальному залу пронёсся лёгкий ветерок, и висевший на стене портрет в полный рост калыхнулся от дуновения, словно отвечая Гань Чжи.
— Гань Чжи, ты должна зажечь благовония! Зажги палочки и искупи свою вину перед прародительницей!
Цяо Цзинвань увидела, что Гань Чжи опустилась на колени и начала молиться, так и не зажгла благовония, и, решив, что та просто ничего не понимает, принялась с тревожным видом подсказывать ей со стороны.
Мысленно она ругала Гань Чжи за то, что та была бестолковой раздражающей пиявкой, и боялась, что Гань Чжи потянет её за собой на дно.
Гань Чжи никак не отреагировала на подсказку Цяо Цзинвань, отвесила земной поклон, поднялась на ноги и аккуратно положила палочки на жертвенный алтарь.
Она повернулась и с почтением отвесила глубокий поклон со строгим выражением лица замершему Старшему господину Су, выпрямив спину и слегка наклонившись:
— Прошу дедушку не винить Чжи-чжи за то, что я поклонилась прародительнице, не зажегши благовоний. Я не зажгла их из уважения к прародительнице: я еще не вернулась в клан и не получила признания дедушки, и подносить прародительнице благовония в таком положении было бы истинным неуважением к ней.
— Дедушка наверняка видел, как шевельнулся портрет прародительницы — думаю, она меня простила.
Старший господин Су посмотрел на благопристойный вид Гань Чжи и, вспомнив недавнее колыхание портрета, не осмелился поставить под сомнение её слова.
В ритуальном зале не было никаких вентиляционных отверстий, и заставить портрет качнуться было попросту невозможно — он предпочитал верить, что это действительно проявился дух прародительницы.
Если это правда, то у семьи Су и впрямь появился шанс возродиться.
— Хорошо, раз уж прародительница тебя простила, тогда...
— Дедушка, беда! Гань Чжи закатила истерику и заперлась в комнате, тушка Сюэ уже столько времени стучит в дверь, а она...
Су Цинюэ в суете вбежала в комнату, её лицо выражало крайнюю тревогу, словно стряслась какая-то страшная беда.
Хлёсь!
Не успела Су Цинюэ договорить, как Гань Чжи резко повернулась и отвесила ей звонкую пощёчину. Выражение её лица было мрачным и холодным, а низкий голос звучал строго и властно:
— Невоспитанная девчонка, неужели ты не боишься своими воплями в ритуальном зале потревожить прародительницу? Прародительница лично явилась принять мои извинения, а ты тут горланишь — это крайнее неуважение к ней.
Голос Гань Чжи был нежным и мягким, но в интонациях сквозило величие, перед которым невозможно было не склонить головы.