Все присутствующие дружно уставились на Гань Чжи, на их лицах читалось удивление. Лишь в глазах Старшего господина Су неожиданно промелькнуло одобрение.
— Седестрица отвела меня в комнату для прислуги, сказала, что подыщет мне одежду, и ушла, — заговорила Гань Чжи. — Я прождала её очень долго, но она так и не вернулась. Переживая, что дедушка заждался, я переоделась в собственную одежду и пришла сюда первой. Я не успела предупредить сестрицу, и в этом моя вина, но кричать перед лицом предка — это уже вина сестрицы.
К концу своей речи Гань Чжи вернула лицу прежнее наивное выражение, какое было у неё при входе. Уголки её глаз покраснели, а мягкий, жалобный голос заставлял сердце смягчиться.
Все взгляды метались между Гань Чжи и Су Цинюэ. Все присутствующие были людьми умными и легко улавливали скрытый подтекст, однако в знатных семьях на подобное обычно закрывали глаза.
У Су Цинюэ горели щеки. Она никак не ожидала, что Гань Чжи сможет выбраться из той комнаты для прислуги без окон и даже посмеет поднять на неё руку.
Более того, та использовала предлог неуважения к предку, лишив её всякой возможности оправдаться.
Сдерживая бушевавшую в груди ярость, Су Цинюэ оскорбленно и тихо пояснила:
— Дедушка, я не со зла… Я просто испугалась, переживала, что Чжичжи впервые оказалась в нашем доме и с ней что-то случится. Я всего лишь ходила искать ей одежду, поэтому задержалась. Я слышала, что семья, в которой она жила раньше, держала клинику, и туда обращались самые разные больные. А вдруг она принесла в дом какую-нибудь заразу и заразила бы вас, дедушка?
Произнося это, Су Цинюэ опустила глаза и не смела смотреть на Старшего господина Су — она боялась, что он и впрямь решит, будто она потревожила покой предка.
Цяо Цзинвань было очень жаль Су Цинюэ, когда она видела её испуганный вид. Особенно её злило то, что Гань Чжи только что посмела ударить Су Цинюэ, поэтому нужно было срочно переложить всю вину на Гань Чжи.
Подумав секунду, она шагнула вперед и прикрикнула на Гань Чжи:
— Ах ты, девчонка! Твоя сестра пошла готовить тебе одежду, так подождала бы её немного. Из-за тебя сестра ещё подумала, что ты обиделась и заперлась в комнате.
— Простите, в этом деле виновата я, но сестрица не должна была кричать перед предком, — произнесла Гань Чжи. — Я извиняюсь перед сестрицей, так пусть же сестрица тоже извинится перед предком! Если предок простит сестрицу, то, уверена, дедушка, обладающий широкой душой, тоже не станет её винить, правда?
Гань Чжи посмотрела на Старшего господина Су. Тот не смел рисковать, когда дело касалось предка, и перевел взгляд на Су Цинюэ.
— Твоя опрометчивость и впрямь оскорбила предка. Встань на колени и возжси благовония перед предком в искупление вины.
Услышав, что Старший господин Су не собирается её ругать, Су Цинюэ тут же отозвалась. Она взяла у Цяо Цзинвань три палочки благовоний, лежавшие на жертвеннике, зажгла их и с благоговением вотмила в курильницу.
В тот самый момент, когда Су Цинюэ опустилась на колени, благовония в курильнице неожиданно сломались. Увидев это, все присутствующие дружно ахнули.
Цяо Цзинвань в изумлении приоткрыла рот: она прекрасно понимала, что означает подобное знамение.
Она повернула голову в сторону Старшего господина Су и увидела, что стоящая рядом с ним Гань Чжи смотрит на них с совершенно безмяPчным видом, словно наблюдает за каким-то увлекательным представлением.
— Гань Чжи, это всё ты! Как ты могла так подставить свою сестру?!
— Я? Что такого я сделала, что заставило вас подумать, будто я подставила сестру?
Произнося это, Гань Чжи изобразила заплаканное лицо и с покрасневшими глазами посмотрела на Старшего господина Су:
— Дедушка, заступись за меня! Я от начала и до конца стояла рядом с дедушкой, я ничего не делала…
— Неправда, это ты! К этим благовониям прикасалась только ты, это наверняка ты завидуешь тому, что Юэюэ — старшая мисс семьи Су, и подставила её!
Цяо Цзинвань не могла смириться с тем, что Су Цинюэ будут попрекать. Сейчас, стремясь защитить Су Цинюэ, она совершенно не заботилась о судьбе Гань Чжи — ей было бы только лучше выгнать её из дома, чтобы никто не мог угрожать положению Су Цинюэ.
Выслушав обвинения Цяо Цзинвань, Гань Чжи побледнела. Изобразив лицо человека, терпящего величайшую несправедливость, она слегка склонила голову перед Старшим господином Су:
— Дедушка, я знаю, что семья Су не может принять человека моего простого происхождения. Но в моих венах течет кровь семьи Су, и я не могу смириться с тем, что меня оклеветали.
К благовониям, которые использовала сестрица, я действительно прикасалась, но их мне дал дворецкий, а затем госпожа Цяо лично передала их Су Цинюэ. Почему же все упорно утверждают, что это я хотела ей навредить?
Старший господин Су посмотрел на Гань Чжи, которая кусала губы, сдерживая рвущиеся наружу слёзы, и нахмурился. Он тоже чувствовал, что Цяо Цзинвань перегибает палку.
— Хватит! Это место не для ваших ссор, не оскверняйте покой предка. Все разговоры — в гостиной.
— Дедушка…
— Папа, Юэюэ она…
Цяо Цзинвань и Су Цинюэ заговорили одновременно, пытаясь всё исправить — последствия сломанных благовоний были им не по силам.
Едва их голоса затихли, как висевший на стене портрет внезапно сорвался, свиток рухнул на жертвенник, и разложенные на нем дары рассыпались по полу.
Увидев это, все присутствующие в панике рухнули на колени: они поняли, что предок разгневался.
Гань Чжи тоже опустилась на колени вместе со всеми и, глядя на побледневшую как полотно Су Цинюэ, тихо пробормотала:
— Я же говорила не говорить за спиной дурного про предка, а теперь…
— Гань Чжи! Что ты сейчас сказала? Кто говорил гадости про предка?! — в гневе воскликнул Старший господин Су.
Он стоял ближе всех к Гань Чжи и расслычал её бормотание отчетливо. Мысль о том, что гнев предка вызван этим, заставляла его желать разорвать на куски того, кто распускал сквернословие.
— Ой, дедушка… я ничего не говорила.
Гань Чжи опустила голову еще ниже. Любой здравомыслящий человек понял бы, что здесь что-то не так, не говоря уже о главе семьи Су.
— Говори! Со мной за спиной никто не смеет тебя обижать!
— Это Су Цинюэ! Когда она вела меня в комнату для прислуги, она рассказывала, какой могущественный наш предок, а еще говорила, что у предка мелочный характер…
— Дедушка, не слушай её вранье! Как я могла сказать, что у предка мелочный характер? Я бы никогда не посмела оскорбить предка!
Старший господин Су посмотрел на Су Цинюэ ледяным взглядом и сурово приказал:
— Заткнись! Если бы ты не болтала языком попусту, с чего бы предку так гневаться? А ну вон отсюда, ступай коленопреклоненной на улицу!
— Папа, у Юэюэ слабое здоровье, на улице такой зной, боюсь, её организм не выдержит, — тут же принялась молить о пощаде Цяо Цзинвань, услышав, что Старший господин Су приказал Су Цинюэ стоять на коленях под открытым небом.
— Кто посмертно заступится за неё — отправится коленопреклоненным вместе с ней! Всё, предок разгневан, убирайтесь отсюда!
Услышав слова Старшего господина Су, присутствующие тут же поднялись на ноги и поспешили удалиться. Старший господин Су при поддержке дворецкого поднялся с места, подошел к жертвеннику, чтобы поднять портрет, и боковым званием заметил собирающуюся уходить Гань Чжи.
— Ты не уходи. Раз уж предок явился ради тебя, то и вешать портрет обратно будешь ты. Дворецкий, принеси стремянку.
Гань Чжи взобралась на стремянку и повесила свой собственный портрет из прошлой жизни, встретившись взглядом с самой собой из прошлых лет.
Их предок? Да это же их предок пришел с ними разобраться!
Повесив портрет, Старший господин Су велел дворецкому заново разложить дары на жертвеннике, зажег три палочки благовоний и лишь после благоговейного поклона вышел из поминального зала.
Гань Чжи бросила взгляд на стоящую под палящим солнцем Су Цинюэ, а затем глянула на Цяо Цзинвань, укрывшуюся в тени дерева. Что ж, их материнско-дочерняя любовь оказалась ровно такои же — гроша ломаного не стоит.