Чжан Инчунь — типичная девушка-дуриан: кажется, что вся в колючках, тронешь — и сразу взъерошится. Но это лишь иллюзия, за которой она прячет свою истинную, мягкую и добрую натуру. Никто и никогда не сможет сесть ей на шею — это она скорее кого хочешь обведёт вокруг пальца. Со стороны девушка-дуриан вся в иголках, тронешь — и сразу фыркает. Но если она сочтёт тебя настоящим другом — откроет тебе сердце и будет искренна до конца.
Для Лю Сые такая награда была лучше, чем совсем ничего. Вообще-то дуриан очень вкусный, не зря его величают королём фруктов, но лично он до него был не большой охотник.
Внезапно дверь снаружи распахнулась.
Кто-то вбежал в комнату и тут же затараторил:
— Привела! Привела! Деревенского лекаря Сунь Мяосян привела!
Вошла стройная девушка. Вся одежда на ней была в заплатках, но это нисколько не умаляло её яркой красоты.
Это была Чжан Лаба — девятая из девяти сестёр Чжан, то есть девятая свояченица Лю Сые.
Ей только-только исполнилось семнадцать, а ростом она уже была под метр семьдесят. Девушки развиваются раньше — для неё это, видимо, был предел, но и такой рост вполне достаточен. Она была как нераспустившийся цветок: бутон вот-вот раскроется, и сад наполнится благоуханием.
Унаследовав отличные гены семьи Чжан, Чжан Лаба тоже была очень красива, но беда её была — в её собственном языке.
А возможно, и в имени, которое ей дали. Все сестры Чжан носили имена цветов — в горных деревнях это обычное дело: Трава, Цветок, какая-нибудь Сю или Цзюань, Лин — для эпохи это норма. Вот и у сестёр Чжан были такие привычные имена: Мудань, Шаояо, Инчунь, Фужун, Шуйсянь, Юэцзи, Таохуа, Синхуа — каждое по-своему прекрасно.
А когда дошла очередь до девятой, в семье, где рождались одни девочки, для горной деревни с её обычаем предпочитать сыновей это было как небо обрушилось. Вот и назвали наобум — как придётся, по первому, что под руку попалось. Тем же вьюнком, что рос за окном.
Возможно, тогда отец Чжан просто увидел под окном цветы вьюнка — по-научному ипомея, а на северо-востоке их называют просто лабахуа. Вот и назвал, как на язык пришлось. Так ли это было на самом деле — теперь не проверить, отец и мать Чжан уже умерли.
Так и легло на неё это проклятие. С именем Лаба она с малолетства была та ещё болтушка — язык без костей. С утра до вечера трещала без умолку, обо всём на свете ей было любопытно. С ней можно было проболтать целый день, и темы ни разу не повторялись. Ко всему прочему, она была ужасная сплетница: что в доме, что за порогом, что знала, что не знала — любая новость, попав к ней в руки, обрастала такими подробностями, что диву даёшься.
В деревне о таких говорят: мастерица языком чесать.
— Сунь Мяосян пришла.
— Надо скорее выйти встретить.
— А вторая сестра где? Где вторая?
Услышав эти слова, все засуетились и шагнули к выходу.
А Чжан Лаба, увидев, что происходит в комнате, так и впилась глазами:
— Ой, старший зять очнулся? А вы чего тут делали? А как он очнулся? Расскажите, расскажите! Что случилось?
Все прекрасно знали её повадки, но никто не обратил на неё внимания — пошли встречать гостью.
— Пятая сестра! — Чжан Лаба подступила к Чжан Шуйсянь.
Чжан Шуйсянь даже смотреть на неё не стала.
— Шестая сестра! — Чжан Лаба обратилась к Чжан Юэцзи.
Чжан Юэцзи только поджала губы:
— Старший зять просто очнулся. Спроси у третьей сестры!
Однако задирать Чжан Инчунь Чжан Лаба побоялась. Она перевела взгляд на Чжан Таохуа и Чжан Синхуа:
— Чжан Таохуа! Чжан Синхуа!
Хотя те и были на год старше, она никогда не называла их сёстрами, обращалась запросто, по имени, и то и дело норовила над ними подшутить — такой уж у неё был характер.
Чжан Таохуа и Чжан Синхуа сразу же бросились к Чжан Инчунь — встали под её крыло, как лиса под защиту тигра. Пока рядом была Чжан Инчунь, Чжан Лаба не смела к ним и близко подойти.
— Господин лекарь Сунь, проходите, проходите! — раздался снаружи приятный голос.
Вторая из девяти сестёр Чжан, Чжан Шаояо, наконец вернулась.
Чжан Шаояо было уже двадцать три года, ростом метр шестьдесят, черты лица — само очарование. Среди сестёр она была самой мягкой и покладистой, настоящая хранительница очага. При такой внешности и в таком возрасте ей бы давно следовало выйти замуж, но проклятие Деревни Вдов мешало и ей.
— Вторая сестра вернулась!
— Вторая сестра наконец пришла!
— Вторая сестра, старший зять очнулся!
Все бросились к ней наперебой делясь новостями.
Чжан Шаояо, услышав это, просияла от радости:
— Старший зять очнулся? Ай, как хорошо! Как замечательно!
С этими словами она, не в силах сдержать волнения, вбежала в комнату.
На кане сидел Лю Сые.
Чжан Шаояо влетела — её длинная чёрная коса до самых ягодиц взлетала в такт бегу, и это было необыкновенно красиво.
— Старший зять… — выдохнула она.
Но тут же, войдя, осознала, что вела себя несдержанно, и, покраснев, тихо позвала его.
Надо сказать, что Чжан Шаояо было двадцать три, а Лю Сые только двадцать один — она была его старше. Просто по старой памяти, через старшую сестру Чжан Мудань, она называла его так, но в этом всегда чувствовалась неловкость.
Пока старшая сестра Чжан Мудань была жива, у Чжан Шаояо была опора. Но теперь, когда Чжан Мудань не стало, встречаться лицом к лицу с мужчиной, который был младше неё, стало для Чжан Шаояо в тягость.
Поговаривали, что когда Чжан Мудань только познакомилась с Лю Сые, Чжан Шаояо тоже положила на него глаз. Лю Сые отличался от деревенских мужиков: кожа у него была белая, лицо красивое — про таких говорят белоручка, но женщины любят таких мужчин, хоть тресни, а признать это придётся.
Но в итоге Лю Сые сошёлся с Чжан Мудань, и Чжан Шаояо пришлось запрятать свою любовь глубоко в сердце. Только при каждой личной встрече в груди всё равно поднималась рябь.
Лю Сые смотрел на Чжан Шаояо и думал о том, что наконец-то собрались все восемь красавиц-своячениц — одна краше другой, одна милее другой, одна стройнее другой, одна лучше другой.
— Ста… старший зять… ты… ты в порядке? — голос Чжан Шаояо слегка дрожал, потому что Лю Сые смотрел на неё не отрываясь и молчал, и взгляд у него был странный.
Лю Сые очнулся — засмотрелся, увлёкся. Не то чтобы Чжан Шаояо была красивее остальных сестёр, просто когда рядом собрались все девять своячениц, ощущение счастья переполняло до краёв, и это на мгновение затмило его разум.
Услышав, что к нему обращаются, он понял, что сейчас не время для посторонних мыслей, и тихо сказал:
— Шаояо вернулась. Спасибо тебе за хлопоты. Я очнулся, и всё уже в порядке. Пусть Сунь Мяосян возвращается.
— А? — Чжан Шаояо опешила. Только что привела человека — а он уже просит отпустить. Ей было неловко об этом просить.