Пальцы Молоса всё ещё зависали над струнами, но тепло Кассиодора уже рассеялось в морской воде.
Он смотрел на парящую в воздухе морскую раковину, сформированную из силы Кассиодора и уплотнённую благодаря Росе духа.
На ней был выгравирован герб, сияющий ярче, чем всё золото Ремурии, мерцающий в такт биению сердца.
— Рем, хоть и спустя тысячу лет... но то, что ты поручил мне, я всё же выполнил.
Вздох Сциллы поднял тёмно-синий водоворот, и в глубинах за куполом начали подниматься мириады светящихся точек.
Это были души последних ремурианцев, что, следуя за затухающим эхом реквиема, устремлялись к небосводу.
Мантия Нёвиллета колыхалась в воде, словно облака.
Он видел, как в каждой точке сжимались эмбрионы воспоминаний: засохший полевой цветок в кармане солдата, недошитая бахрома на плаще матери, свисток, зажатый в детском кулачке...
Когда эти звёзды проплывали мимо, они принимали смутные человеческие очертания и склонялись перед ним в знак почтения!
Король водных драконов потупил взор, глядя на каплю Росы духа на кончике пальца, в которой отражались гигантские волны времён падения Ремурии.
Лишь сейчас он осознал, что стал свидетелем не просто конца, а мгновений, когда тысячи раз расцветала жизнь.
Короткая человеческая жизнь под воздействием магии божества пересекала время, но в итоге вместе с тлеющей волей была поглощена морской пучиной.
Обещанная некогда вечность превратилась в темницу, однако подданные, которым были дарованы прекрасные сны, никогда не винили своего божественного царя.
С падением последней капли Росы духа Нёвиллет не мог достичь резонанса с этими душами, полными сожалений, радости, гнева и печали.
Но он вынужден был признать, что люди действительно таят в себе силу и волю, недостижимые для других народов.
Даже остаточные колебания душ смогли тронуть струны его сердца, которые молчали долгие годы.
Нёвиллет оглянулся: по сверкающей глади воды пронеслась стайка рыб — это был путь возвращения множества душ.
Не давая обетов, он лишь почувствовал, что наблюдение за нынешними людьми Фонтейна действительно помогает ему лучше понять саму природу этого мира.
Уголки его губ едва заметно дрогнули, и в душе невольно возник вопрос:
— Фокалорс, это место в театральном зале... тоже было частью твоего плана?
Вся акватория начала дрожать, и Молос почувствовал, как по венам разливается тёплый поток воды.
Когда он снова поднял голову, сквозь толщу воды пробивался бледно-золотистый утренний свет — оказалось, что они сами того не заметив, поднялись с океанского дна в прибрежную зону.
— Смотри! Смотри! — Сцилла вдруг ударил плавником по уцелевшему витражу купола.
Сквозь поверхность воды проступали очертания Суда Фонтейна.
Но ещё поразительнее было то, что бесчисленные полупрозрачные здания Ремурии поднимались из морских глубин, идеально накладываясь на современные постройки!
Воспоминания, которые должны были раствориться, в этот миг вновь явились миру в виде миража.
Звуки механических птиц переплетались с пением вокалистов, паровые дирижабли пролетали сквозь органы, стоящие на крышах, а джентльмены в котелках и рыцари в доспехах расходились на людных улицах...
Множество музыкальных инструментов, стоявших во дворцах, устремились к горизонту, где сливались небо и море.
Когда первый луч солнца пронзил корпуса инструментов, каждый житель Фонтейна увидел в небесах огромный золотой скрипичный ключ.
Фурна, работавшая в кабинете на верхнем ярусе Дворца Мермония, вздрогнула, и чай в её чашке пролился на документы, создавая причудливый узор.
Она, не веря своим глазам, упёрлась руками в подоконник, глядя на этот поистине чудесный миг!
— Я... я что, ещё сплю?
Подводные дворцы начали рушиться, но в этот раз падающие камни превращались в танцующие ноты.
Обернувшийся Нёвиллет увидел, как паренёк расставил руки в потоке, и ноты, подаренные Ремурией, закружились вокруг него.
Из руин хлынули тысячи золотых пчёл; неся светящиеся частицы, они строили лестницу к поверхности воды, и каждый шаг сопровождался гармоничным звучанием.
Когда кончики пальцев Молоса коснулись водной глади, во всех водах Фонтейна раздались мелодии, подобные звону музыкальных шкатулок.
Старик, ловивший рыбу, заметил, как леска начала светиться золотом, играющие дети увидели радугу, поднятую из фонтана, а даже каменные весы в Оперном театре Эпиклез наполнились живыми нотами.
Всё, что принадлежало Ремурии, осталось в постепенно темнеющей пучине: их тела, души, воля... они входили в резонанс с остатками былого величия.
Молос показался над водой. Морской ветер взъерошил мокрые волосы юноши, и он, прижимая руку к груди, прошептал:
— Я слышал тебя... Кассиодор.
И позади него, в безмолвной глубине, которую никто не видел, все утонувшие эпосы стали прозрачными кораллами.
Год за годом в бесконечном цикле золотые пчёлы превращали невысказанные признания, неподаренные подарки и неисполненные обещания в янтарь из нот, дожидаясь дня, когда прилив вынесет их на берег.
Это было искренним благословением павшей цивилизации для тех, кто пришёл позже.
— Ну, вот и этот везучий малыш.
Сцилла лежал на отмели, на его спине спал мальчик.
Когда душа Кассиодора вернулась к Фобосу, тот в качестве одного из условий потребовал, чтобы Фобос — или, вернее, Боэций в ту пору — призвал силу золотого дворца для защиты мальчика, чтобы тот не нашёл пристанище на дне морском.
— Их души вернулись в Высшее море и наконец обрели покой. Для них это тоже своего рода освобождение.
— Шум прилива будет повторять их имена в каждую полнолуние, и волны унесут все недосказанные слова прощания.
Видя, что Молос всё ещё оглядывается на безлюдный Петрикор, Нёвиллет по-доброму посоветовал:
— Люди обычно выражают скорбь и память о ком-то, возводя статуи. Если тебе трудно отпустить это, почему бы не последовать их примеру?
Молос обернулся, в его ясных глазах мелькнул огонёк, словно предложение пришлось ему по душе.
Но всё это волнение угасло в тот миг, когда он наклонился, чтобы поднять худощавого мальчика.
Он развернулся: усталость от долгих дней голода исчезла под благословением Кассиодора.
Сейчас ему было нетрудно нести на руках совсем лёгкого ребёнка, и он устремил взгляд на Суд Фонтейна, уже пробудившийся от ночного сна.
— Кассиодор... он всю жизнь стремился к воле, к свободе. Теперь, когда он вернулся в свои земли и подарил эту свободу каждому ремурианцу, как я могу снова заточить его в статую из стали и камня?
Услышав это, Нёвиллет замер. Наблюдая за юношей, который медленно шагал навстречу утреннему свету, он улыбнулся так тепло, что эта улыбка затмила собою солнечные лучи на его лице.
— Ха-ха, малец и правда торопится.
Сцилла рассмеялся, качая головой, и сказал Нёвиллету, на лице которого тоже играла улыбка:
— Он, кажется, забыл, что частица старого меня всё ещё скрыта в его теле.
— Хочешь, чтобы я извлёк её?
— Ха-ха, будет время — сам доберусь и сделаю!
Попрощавшись, Сцилла нырнул в воду:
— Я вложил больше духовной энергии в то щуплое тельце, созданное из Росы духа... В будущем это может хоть немного помочь вам. Считай это входным билетом в кино на то, как нынешнее поколение людей ломает свою судьбу!
— Пока я не верну эту частицу сознания обратно, пусть он вдоволь наплавается в море, круг за кругом, пока ему это окончательно не надоест... думаю, на это уйдёт ещё тысяча лет.
Сотня первая: Правосудие под сомнением
Молос вошёл в Суд Фонтейна, когда утренний свет уже окрасил купол оперного театра в золото.
Улицы и переулки были заполнены перешёптывающейся толпой, журналисты с быстротой молнии сновали меж людей, и шорох перьев по блокнотам, смешиваясь со звоном механических часов, наполнял воздух.
— Статуи в зале суда внезапно заиграли на флейтах!
— Из камина в моём доме вылезли три гаргульи, играющие на лютнях!
Возгласы изумления смолкли в тот миг, когда каблуки юноши коснулись мостовой.
Дама, державшая фарфоровую чашку, вдруг замолчала, звук упавшей на блюдце ложечки пробудил остолбеневшего мальчишку-разносчика, и свежий выпуск газеты с заголовком Особый выпуск об аномалиях выпал из его рук.
Мальчик на руках у юноши издал сонный лепет, и этот тихий звук стал ключом, словно снимающим заклятье оцепенения.
В толпе, которая сама собой расступилась, Молос увидел полу мантии Верховного судьи, мелькнувшую мимо толпы, словно рука прочь смахнула невидимую паутину утреннего тумана.
Рассвет поглотил последнюю прядь седых волос, и застывшее время вновь пришло в движение.
Зазвенели колокольчики в кондитерской, заиграли гармоники уличных музыкантов, и даже пекарь, до этого сверкавший яростными очами, расплылся в подобострастной улыбке — словно те свирепые взгляды в спину мужчине были всего лишь игрой света и тени.
Наивные дети прыгали от радости, юные девушки зарделись, спешащие по делам горожане остановились посмотреть...
Всё осталось в точности таким, как в памяти Молоса до его ухода; злые люди, что только что переполняли улицу, были лишь незначительным эпизодом в большой пьесе.
Неподалёку чиновники из Гарнизона и Судебной палаты, узнав новости, в спешке направились к нему.
Полицейский принял у Молоса полусонного ребёнка, а судебный чиновник, листая свой блокнот, принялся рассказывать о случившихся за эти дни важных делах.
— ...из-за недостатка улик Верховный судья не вынес приговор, а дал обеим сторонам ещё семь дней для дополнительного расследования, прежде чем повторно провести заседание.
Судебный чиновник быстро пробегал глазами по записям:
— Кроме того, что обвиняющему и обвиняемому запрещено покидать пределы судебного здания, представители обеих сторон могут в этот период искать новые доказательства...
— Да какие там ещё поиски?! — взревела сварливая женщина с внуком на руках, перебивая его.
— Какие улики? Грузовые накладные поддельные? Показания — враньё? Или медицинские карточки сами себе ноги отрастили и сбежали?!
Младенец на её руках испугался и залился плачем, и этот крик, смешавшись с одобрительными возгласами толпы, превратился в кипящую лаву.
— Вот именно! Я ведь тоже была на том суде, весы в Оратрис Меканик д'Анализ Кардиналь уже почти перевесили, а этот Верховный судья упёрся и твердит одно: улик недостаточно, улик недостаточно...
Старик сплюнул на землю, лицо его перекосилось от гнева:
— Если уж подкупили эти отбросы, так и скажи! Прятаться за словами — это разве по-мужски?
— Ещё называется Верховный судья! По-моему, судья, который только и делает, что потакает аристократам!
— Это всё потому, что мы для него бесправные черви! Помыкает нами, смотрит сверху вниз... Доверие Гидро Архонта просто псу под хвост ушло!
Шум недовольства давил на виски Молоса, как прибой.
Он посмотрел на понуривших головы полицейских — тех самых стражей порядка, которые сейчас выглядели как марионетки, у которых вынули хребет.
— Довольно!
Чистый голос юноши вонзился в шум, словно ледяное острие.
Толпа мгновенно замолчала, бесчисленные лица застыли в выражении гнева и изумления.
Молос сжал кулаки так, что побелели костяшки, но голос его звучал твёрдо, как скала:
— Пригласить Нёвиллета на пост Верховного судьи Фонтейна — это было решение Фурны. Вы, я, и каждый, кто здесь находится, не имеете права ставить под сомнение принятое ею решение!
Шум толпы замер под окриком Молоса. Хрупкая фигура юноши напряглась, пальцы побелели от усилия, но голос был чётким, словно лезвие, ломающее лёд:
— Если вы не можете доверять судье, которого выбрала лично Фурна, — то справедливость, о которой вы так кричите, — это что: сомнение в божестве или вера в самих себя?
Воздух словно сковало невидимым холодом.
Женщина с внуком открыла рот, но отступила на полшага; старик, только что изрыгавший проклятия, опустил голову, в его мутных глазах промелькнула растерянность.
Окинув взглядом людей, которые вновь обрели спокойствие, Молос обернулся к полицейским — тем, что всё это время бездействовали позволив людям оскорблять Верховного судью — и сурово произнёс:
— Халатности со стороны Гарнизона, я надеюсь, больше не повторится...
Молос провёл взглядом по бледным лицам полицейских, и его недосказанные слова подействовали как гильотина, заставив их в панике размахивать дубинками, разгоняя толпу.
— ...господин, всё в порядке?
Судебный чиновник рядом с ним украдкой подобрался ближе и прошептал:
— Такой жёсткий тон... боюсь, это повредит вашему облику в глазах простых людей.
Юноша скосил взгляд на это слегка наивное лицо:
— Ты новичок Сесора?
— Да, да! Меня зовут Лоран! — в глазах молодого человека вспыхнул восторг. — Старший Сесор для меня как путеводная звезда, я каждый день изучаю его Сборник судебных аргументов...
— Передай ему следующее, — Молос прервал этот поток восхищения. — Вектор общественного мнения — он, должно быть, уже давно осознал это... Ему нужны эти последние данные.
Архив Судебной палаты был наполнен ароматом ветхого пергамента. Сесор пододвинул к Лорану стопку документов.
— Народный гнев — не случайность.
Он постучал пальцем по самому верхнему снимку: на нём несколько самых обычных людей, затерявшись в толпе протестующих, незаметно раздавали детям конфеты.
— Подстрекателям нужны факелы для безумцев, а дети как раз подходят на роль фитиля, который проще всего поджечь.
— Э-э... я, кажется, понял.
Когда Лоран передал всё согласно поручению Молоса, он к своему удивлению обнаружил, что перед мужчиной уже давно лежат данные о произошедшем на улице конфликте.
Осознав, что сам стал инструментом в чужих руках, Лоран помрачнел.
Его опущенные уголки глаз выглядели такими несчастными, что даже проходившая мимо сотрудница, не выдержав, поспешила отвернуться, ускорив шаг.
— П-простите, старший, я должен был немедленно пресечь домыслы толпы о Верховном судье...
Голос юноши охрип, словно он проглотил горсть песка.
Сесор, вынужденный нянчиться с подчинённым, не рассердился — в конце концов, Лоран был лучшим в этом наборе судебных чиновников, просто ему не хватало суровой школы жизни.
Он склонил голову, протирая очки от пыли, и ответил:
— У каждого есть своё представление о справедливости, но для нас, государственных служащих Фонтейна, справедливость должна быть строгой иерархической структурой.
— И-иерархия — это... значит, наша собственная справедливость должна быть в самом низу?
Лоран пытался поспеть за ходом мысли Сесора:
— Как люди, мы легко подвержены влиянию, наше чувство справедливости может сбиться с пути... но в отличие от простых людей, если мы, те, кто вершит закон, ошибёмся, последствия будут неисправимыми.
— Верно, — согласился Сесор. — То, во что верим мы, — это база, Нёвиллет и Молос — это столпы, а на вершине...
Он постучал пальцем по эмблеме Судебной палаты:
— Ты можешь называть это законами, или же справедливостью Фурны.
Сотня вторая: Тяньцюань
Лоран сглотнул, ответ прозвучал тихо, как рассыпанный ветром одуванчик:
— Э-э... я понял... наверное.
Сесор снял очки, и в его лёгком вздохе послышалась усмешка:
— Не нервничай, когда наешься пыли в архиве столько же, сколько вешу я, начнёшь понимать всё сам.
— Д-да! Спасибо за науку, старший!
— Оставь эти любезности. — Судебный чиновник постучал пальцем по столу. — Мальчик, которого привёл Молос, очнулся. Врачи оценили его состояние, и теперь нужно, чтобы Судебная палата и Гарнизон совместно установили его личность.
— Э, а в базе данных Гарнизона нет информации об этом ребёнке?
— Он дитя из чужих краев.
Сесор открыл досье:
— Пять дней назад Нёвиллет поручил Гарнизону отследить путь торговых судов из Ли Юэ. Недавно офицер Франк нашёл кое-какие следы, это может быть торговый маршрут, которым пользуются банды, торгующие органами.
Он поправил очки:
— По сравнению с Гарнизоном, Судебная палата гораздо чувствительнее к такой информации... Нужно любой ценой узнать что-то полезное из уст этого ребёнка, это может стать критически важной уликой по делу.
У Лорана расширились зрачки, дыхание участилось.
О боги!!
Сесор поручил ему не просто беготню, а важное дело!!
Он был настолько взволнован, что его голос при ответе дрожал.
Стоит ли говорить, что его коллеги, пришедшие в Палату вместе с ним, до сих пор всё ещё подают чай и не могут научиться ничему стоящему?
Ещё в юности он мечтал о том, каким должен быть Сесор, автор таких выдающихся работ.
Действительно ли он таков, как пишут в газетах — холодный и безжалостный?
Когда Лоран зашагал прочь, испытывая безмерный восторг, ему хотелось надавать самому себе оплеух за то, что он когда-то сомневался в Сесоре.
Какой там холодный палач? Это же настоящий ангел!
— Не торопись, упадёшь.
Сесор с усмешкой посмотрел на юношу, который шагал, переплетая ноги.
Если бы у Лорана не было такого доброжелательного вида и он не умел располагать к себе детей, он бы ни за что не доверил такое важное задание новичку.
Но глядя на то, как возбуждён этот парень, Сесор невольно вспомнил себя в молодости.
Вздыхая о скоротечности юности, он напоследок добавил:
— Купи по пути что-нибудь для ребёнка... конечно, за счёт казны. И действуй осторожно, расспрашивай между делом, не напугай его.
— Не сомневайтесь, старший Сесор, я точно... Ой! А-а-а-а!
Глядя на молодого человека, неуклюже растянувшегося перед лифтом, Джессика, сидевшая за своим рабочим столом, издала беспощадный смешок:
— Что болит сильнее — задница новичка или его самолюбие?
Стоявший за её спиной новичок смотрел в пол, даже не смея засмеяться, несмотря на то что лицо его исказилось от сдерживаемого смеха.
Ведь Судебная палата — это очень серьёзное учреждение Фонтейна... разве нет?
В порту моря, в гавани Лумидус, стояло судно Юньлайфан. Двенадцать стеклянных дворцовых фонарей висели на носу корабля — роскошь и великолепие, но при этом сдержанность. Он выглядел чужеродно среди местных кораблей Фонтейна.
Как хозяйка этого судна, кроткая, словно нефрит, особа сидела сейчас в зале совещаний Дворца Мермония, глядя на Молоса через стол.
Хотя Молос прошёл через бесчисленные официальные встречи, он всё ещё не мог привыкнуть к этой атмосфере.
Ему хотелось изучить лицо, одежду и манеры Тяньцюань, прибывшей из Ли Юэ, но страх показаться бестактным сдерживал его.
В итоге, стоило ему поднять взгляд, как он тут же снова отводил его в сторону, что вызывало у собеседника на другой стороне стола лёгкую усмешку.
— Много наслышана о том, что господин Молос — клинок Гидро Архонта.