В Хэйшиюй (Ущелье Чёрного Камня) от былой тишины не осталось и следа.
Там, где прежде слышен был лишь шелест листвы на ветру да птичьи трели с насекомыми, теперь стоял рёв экскаваторов, лязг молотов и крики рабочих. Грунтовая дорога, что вела от входа в ущелье к бомбоубежищу, от непрерывной езды грузовиков со стройматериалами и тракторов превратилась в месиво грязи. Тропинки, что прятались в траве, теперь зияли на склонах гор, словно уродливые шрамы.
Линь Чэ почти каждый день гонял на арендованном пикапе с полным кузовом — то рулоны серебристого утеплителя, то канистры с соляркой, то здоровенные ящики, накрытые брезентом так, что и не поймёшь, что внутри. И так мотался туда-сюда между городом и Хэйшиюй.
При такой частоте и объёмах поставок в этой глуши привлечь внимание было просто невозможно.
Поначалу жители Деревни семьи Чжао у подножия горы просто с любопытством поглядывали на машину Линь Чэ, когда та въезжала или выезжала. От сельского секретаря партячейки Чжао Баошаня и прораба Чжао Лаосы они слышали версию: приехал из города хозяин, арендовал Хэйшиюй для экологических изысканий.
Но потом груз, который поднимали наверх, становился всё страньше и страньше.
— Видал? Сегодня генератор привезли! Грохоту было — я аж внизу, у подножья, гул слышал! — балагурил мужик с сигаретой у входа в деревенский магазинчик.
— А то! Позавчера ещё несколько машин пригнали, с каким-то материалом вроде ваты. Лаосы сказал — утеплитель. На кой ляд в драной пещере такое тепло? Цыплят высиживать? — фыркнул другой.
— А ещё стальные листы, арматура. Ну прямо крепость строить собрались. Не похоже это на экологию. Скорее уж на войну.
— Слышно, платит он щедро. Лаосы со своими ребятами за это время нехило поднялись. — В голосе слышалась и зависть, и недоумение.
Слухи и сплетни, точно болотный туман, расползались незаметно. С каждым днём они становились всё абсурднее.
Кто-то говорил, что Линь Чэ — побочный сын какого-то богача, который транжирит деньги на дурацкое «искусство».
Кто-то — что он откопал в горах древнюю гробницу или клад и теперь тайком вывозит сокровища.
Была и вовсе мистическая версия: дескать, в бомбоубежище раньше нечисть водилась, и Линь Чэ нанял колдуна, чтоб её изгнать.
Линь Чэ прекрасно знал обо всех этих разговорах. Каждый раз, проезжая через деревню, он чувствовал на себе взгляды из-за занавесок, из-за углов — любопытные, изучающие, подозрительные, а то и откровенно насмешливые, как на дурачком.
Однажды его пикап застрял в грязи. Несколько крестьян, работавших неподалёку, подошли, но помогать не спешили.
— Господин Линь, что ж это за диковинку вы опять на гору везёте? — спросил пожилой мужик, пряча руки в рукава и приветливо улыбаясь, но взгляд его так и шарил по брезенту в кузове.
— Да так, материалы для стройки, — уклончиво ответил Линь Чэ, яростно выковыривая лопатой грязь из-под колёс.
— Ишь ты, размахнулись. Поболе, чем в своё время колхозники дамбу строили, — прицокнула языком женщина средних лет. — Столько денег вбухать в такое гиблое место. Окупится хоть?
— Верно, господин Линь, вы уж скажите по совести, что затеваете? Может, мы и подсобим чем, — то ли в шутку, то ли всерьёз попытался разузнать кто-то.
Линь Чэ пришлось отшучиваться и снова ввернуть про «коммерческую тайну» и «первоначальные вложения», а самому налегать на лопату. К счастью, шум услышал Чжао Лаосы, прибежал, рявкнул на мужиков, и те, посмеиваясь, вытолкали машину.
Линь Чэ понимал: в глазах этих с виду простодушных, но себе на уме крестьян он — окончательный «чужак». «Чудак», которого они совершенно не в силах понять. И в этой их готовности помочь таилось бог знает сколько скрытых намерений разузнать побольше.
Даже Чжао Лаосы, который работал с ним дольше всех, начал сомневаться. Однажды после смены он подошёл к Линь Чэ, протянул сигарету и заговорил с запинкой:
— Господин Линь, наша стройка… не слишком ли на виду? В деревне чего только не говорят. Я уж и самому себе не рад, что слышу. Да и груза вы навезли — выше крыши. Пещера скоро треснет. Что ж вы из неё сделать-то хотите?
Линь Чэ взял сигарету, прикурил, глубоко затянулся. Сквозь дым он смотрел на обветренное горным ветром лицо Чжао Лаосы.
— Лаосы, я тебе мало плачу? — вместо ответа спросил Линь Чэ.
— Да нет! Господин Линь, вы — лучше некуда! — Чжао Лаосы поспешно показал большой палец.
— Работу халтуришь?
— Всё строго по твоим чертежам, ни шагу в сторону!
— Ну и всё, — Линь Чэ пустил колечко дыма, взгляд его устремился на горный хребет в сумерках. — Пусть себе треплют языками. Ты своё дело делай, за своими людьми смотри, чтобы лишнего не болтали. Остальное — не твоя забота. Как всё закончим — не обижу.
Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась непререкаемая уверенность. Чжао Лаосы открыл было рот, но так и не решился спорить, только кивнул. Он не понимал этого молодого человека, но деньги были настоящие.
Вечером, когда рабочие расходились по домам в деревню, в ущелье оставались лишь шум ветра да редкое стрекотание цикад. Линь Чэ один сидел в строительном вагончике и при свете переносной лампы проверял списки материалов, составлял план на завтра.
Далеко внизу, у подножия горы, в Деревне семьи Чжао мерцали редкие огоньки, изредка доносился лай собак — веяло теплом человеческого жилья. Но здесь, в ущелье, его окружали только холодное железо и горы материалов.
Он подошёл к входу в бомбоубежище, посветил фонариком в чёрную глубину — свет выхватил из темноты уже начавший вырисовываться стальной каркас. Вот оно, его черепаший панцирь на случай апокалипсиса. Деревенские сплетни — ничто по сравнению с тем испытанием, что ждёт впереди.
Он выключил фонарь, позволив темноте поглотить себя целиком. Ветер со свистом обдувал его, трепал одежду.
Он знал: времени на раскачку не осталось. Он должен укрепить этот панцирь, сделать его надёжным, прежде чем последнее спокойствие будет безвозвратно разорвано.
До конца срока: 23 дня 04 часа 15 минут.
Все эти слухи и сплетни — лишь жужжание мух перед бурей.