Янь Сусуй только-только начала распробовать сладость фруктовой карамельки во рту, как в её голове взорвалась тревога Теданя, сравнимая по громогласности с деревенским глашатаем у входа в деревню.
— Дили-дили! Впереди высокая концентрация! Прямая трансляция «Хроник бедственной доброй жены» началась! Носителю срочно занять позицию для наблюдения!
Её глаза вмиг вспыхнули ярче прожектора, сладость скользнула по горлу, мгновенно подзарядив её душу любителя посмаковать сплетни.
— Иду-иду! Промедлить хоть секунду на таком шоу — значит не уважать зрелище!
Она со всех ног бросилась к дому семьи Чжоу, выбирая короткий путь по меже.
Штанины, облепленные колючками чертовой иглы, превратились в меховые, но ей было некогда их отряхивать, она лишь сокрушалась, что родители не дали ей лишнюю пару ног-колёс ветра и огня.
— Штурмовать берег! Надо обязательно занять первую линию для смакования сплетен!
Едва она высунула полголовы поверх низкой саманной стены дома Чжоу, как годовая драма во дворе уже достигла кульминации.
Ян Пинань сидела на корточках, её хорошенькое личико сморщилось, словно горькая тыква, пальцы дрожа подбирали яйца, ещё не павшие смертью храбрых —
она была так осторожна, будто не яйца собирала, а хоронила их.
Красная плетёная корзина у её ног опрокинулась, белок и желток растеклись по земле, смешавшись с жёлтой грязью в такую картину, что глаза б не глядели.
Младший проказник, Чжоу Сяосы, своими рваными, перепачканными в грязи башмаками нарочно тёрся у корзины, размазывая яичную жижу повсюду, и при этом горланил:
— Плохая баба! Хочешь быть моей мачехой? Мечтай!
Трое других тоже не бездельничали — хотя не лезли в драку, но кружили вокруг неё и распевали собственного сочинения противные частушки:
— Тухлые яйца, дрянная баба, хочешь в наш дом войти — и стены не найдётся!
Ян Пинань сжала кулаки до белых костяшек, ногти, казалось, вот-вот вонзятся в ладони, — видно, она была в ярости.
Но на лице всё же выдавила деланную улыбку, изображающую «я великодушна и добродетельна», а голос стал приторным до тошноты:
— Сяосы, будь умником, не балуйся. Скоро сестричка сварю тебе сладеньких яичек всмятку, хочешь?
Не успели слова слететь с губ, как «шлёп!» — комок чёрной липкой грязи метко прилепился к половине её лица!
Грязевые брызги, смешанные с сухой травой, прилипли к скуле, тесно слившись с невытертым белком.
При виде такого «произведения» даже мастер абстрактного искусства и тот замолчал бы.
— Тьфу! Кто будет жрать твои яйца! Бабушка сказала, ты как хорёк, что кланяется курице на Новый год — добра не жди! Хочешь украсть наши вещи!
Чжоу Сяосы подбоченился с превеликой важностью.
— Кхм-кхем!
Нарочито протяжный, прокуренный кашель донёсся из-под карниза, грубо оборвав «героические речи» Чжоу Сяосы.
Фальшивая улыбка Ян Пинань мгновенно застыла, в глубине глаз промелькнула едва сдерживаемая ярость, готовая придушить этого мелкого паршивца.
Но стоило ей повернуться к неторопливо выходящей Старухе Чжоу, как она тут же переключилась в режим белого цветочка, глаза мгновенно покраснели, голос задрожал:
— Тётушка, вы только посмотрите на этого ребёнка… Я, я же от чистого сердца…
Старуха Чжоу, повязанная вылинявшей синей косынкой, держала медную курительную трубку, из которой вился дымок.
Она неторопливо затянулась, прежде чем приподнять веки, и произнесла тоном, полным «понимания»:
— Пинань, дети ещё малы, в том возрасте, когда и кошки, и собаки их не взлюбят, что с них взять? Хочешь быть им мачехой — терпение нужно иметь побольше обычного, иначе как дальше жить? Куры да собаки разбегутся — непорядок.
Слова звучали мягко, но взгляд источал холодный расчёт, способный заморозить насмерть.
Она и не собиралась по-настоящему унимать детей, просто говорила с позиции незаинтересованного лица: хотела и прибрать к рукам бесплатную рабочую силу, и не тратить ни копейки.
Янь Сусуй, притаившаяся за стеной, еле сдержала смех!
Ну и ну, эта Старуха Чжоу — настоящий мастер держать в узде!
Ян Пинань, вернувшаяся из прошлой жизни, видимо, запомнила только, как хапнуть побольше, а ума не прибавилось!
— Раз уж начала жизнь заново, занялась бы чем другим, а не рвалась в это логово тигра и дракона испытывать свою участь?
Одна хочет бить, другая — подставляться — просто созданная небом парочка «неудачников»!
[Носитель! Высокий уровень опасности! Чжоу Цзяньбинь вернулся! «Сценарий страданий и глубоких чувств» Ян Пинань вот-вот начнётся!]
Окно сообщения Теданя возбуждённо замигало.
Янь Сусуй быстро втянула голову и, лишь когда фигура Чжоу Цзяньбиня в синей рабочей одежде скрылась во дворе, снова осторожно высунулась.
И правда, едва Ян Пинань увидела его, как ухватилась за него, как за соломинку.
Она вскочила, на лице — грязевые разводы и яичная жижа, слёзы хлынули ручьём — такое зрелище кого угодно разжалобит…
Как бы не так! Это было просто ужасно!
Она заговорила писклявым голосом, от которого пробирала дрожь:
— Брат Цзяньбинь! Ты, ты вернулся… Я, я просто хотела детям яиц принести, а тут…
Она нарочно замолчала, не договаривая, и уставилась на Чжоу Сяосы, надеясь, что Чжоу Цзяньбинь проявит себя мужчиной и вступится за неё.
Но Чжоу Цзяньбинь лишь нахмурил свои жирные брови, брезгливо покосился на «коктейль» у неё на лице и сказал с такой досадой, что та выплёскивалась наружу:
— Подумаешь, какая беда? Дети играют, не знают меры, ты б сама пошла умылась — и всё.
Закончив, он не задержал на ней взгляда и на секунду, развернулся, спрятал за спину нашего зачинщика Чжоу Сяосы, а обращаясь к Старухе Чжоу, его тон мгновенно изменился на сто восемьдесят градусов, стал мягким и даже заискивающим:
— Мам, Пинань от души хотела как лучше. Дети ещё малы, неразумны, вы уж не судите их строго, себе здоровье берегите.
Янь Сусуй за стеной чуть не подавилась карамелькой!
Вот так «Мастер держать воду»!
Сердце у него в подмышку сместилось, что ли?
Ян Пинань — «подумаешь, беда» и «сама умылась» — легко и просто;
а собственной мамочке и сорванцам — «не сердитесь» и «дети малы» — защищает своих как зеницу ока!
На грязь и разгром он что, избирательно ослеп?
Эта «Перспективная акция» не только домашний тиран, но ещё и слепой душой и сердцем маменькин сынок!
Чжоу Цзяньбинь достал из своего портфеля свёрток в промасленной бумаге, вынул сахарную лепёшку и сунул её Чжоу Сяосы, голос его смягчился (но только для сына):
— Сколько раз тебе говорить: не смей обижать людей! На, иди ешь.
Чжоу Сяосы, заполучив лепёшку, мгновенно изменился в лице и с хихиканьем убежал.
Трое остальных детей тут же облепили отца, крича «папа», «папочка» и клянча сладости.
Чжоу Цзяньбинь, улыбаясь, раздал ещё несколько кусков, всё это время игнорируя застывшую Ян Пинань, чьё лицо пошло красными и белыми пятнами, словно она была пустым местом.
Ян Пинань стояла — ни уйти, ни остаться, обида на лице вот-вот грозила исчезнуть, а жестокость в глазах снова едва не вырвалась наружу.
Она, видно, и представить не могла, что её вожделенный «Золотой зять» окажется такой дрянью!
Видя, что спектакль вот-вот закончится, Янь Сусуй за стеной решила, что настало время подлить маслица в огонь для её «дорогой сестрицы»!
Она прочистила горло и заговорила мягким, безобидным тоном, каким говорила прежняя хозяйка тела, — негромко, но так, чтобы во дворе было слышно:
— Сестрица? Сестрица, ты и правда здесь? Мама велела тебя найти, говорит, скоро стемнеет, а у входа в деревню дорога плохая, боится, как бы ты, зорька моя, не споткнулась да не свалилась в канаву!
Этот возглас успешно привлёк внимание всех во дворе.
Ян Пинань, увидев её, сперва опешила, затем в глазах промелькнула тень паники.
Она быстро подавила в себе агрессию, глаза мгновенно покраснели — талант вживаться в роль был у неё будь здоров.
— Сусуй? Ты как здесь… Я, я просто пришла поговорить с братом Цзяньбинем и тётушкой, да неловко получилось — яйца… все разбила…
Голос её звучал до жалобы обиженно.
— Ой! Яйца-то разбила?
Янь Сусуй неторопливо вышла из-за стены, нарочно вертя в пальцах две фруктовые карамельки, бумажки шуршали.
Голос у неё был мягкий и пушистый, как у несмышлёной младшей сестрёнки, но слова вонзались, словно ножички, прямо в сердце.
— Сестрица, ты такая неосторожная! Эти яйца наши куры целых полмесяца из своих «попок» выдаивали. Папа с мамой и одного разбить себе не давали, специально тебе велели отнести, чтобы тётушка Чжоу здоровье поправила, а ты всё земле отдала — такая жалость!
Она перевела разговор, и её на вид невинные и кроткие глаза скользнули по мгновенно помрачневшему лицу Старухи Чжоу, затем по чуть нахмуренному лбу Чжоу Цзяньбиня и, наконец, остановились на нескольких пакостниках, всё ещё уплетавших сахарные лепёшки, а улыбка её стала ещё более «наивной и беззаботной»:
— Ай, наверняка детишки маленькие, руки у них быстрые, пошутили с моей сестрицей, не зная меры! Они же дети, откуда у них злой умысел? Просто ещё не привыкли к моей сестрице, вот и балуются!
Она подалась вперёд, обращаясь к тем сорванцам, и голос её стал приторно-сладким:
— Вот когда моя сестрица станет вашей мачехой, будет она вам каждый день варить яички всмятку да жарить яичницу-глазунью, откормит вас до белёсой пухлости, вот тогда вы её и полюбите. Может, будете за ней хвостиком бегать и наперебой кричать: «Мачеха — самая лучшая!»