Третий год республики. В уезде Таоцзян провинции Хунань, в усадьбе одного помещика, остановилась труппа. Чжао Шаопэй уставился на актрису, игравшую женскую роль. Глаза у него прямо загорелись. Когда представление закончилось, он ни за что не хотел отпускать артистов и, развязно ухмыляясь, сказал:
— Красавица, спой-ка для меня одного ещё одну песенку, не пожалеешь.
Эта его похотливая рожа заставила старших в семье лишь покачать головой и вздохнуть: ну кто бы мог подумать, что такой малец способен на такое? Весь в отца пошёл. А отец тем временем лежал дома, и тут — пуля с неба. Хотя он был вовсе не невинен.
Как вы, уважаемые читатели, уже догадались, этот десятилетний мальчишка и был Чжао Шаопэем. Он попал в прошлое, в тело такого же мальца по имени Чжао Шаопэй из уезда Таоцзян провинции Хунань эпохи республики.
В прошлой жизни он был замученной ломовой лошадью, которой вечно не везло. В тридцать пять лет у него не было девушки, работа была так себе — ни шатко ни валко. После окончания университета по специальности «история и литература» он устроился в архив родного уезда мелким клерком.
Ни семейных связей, ни надежды на повышение. Взяли его, возможно, потому, что должность эта была нудная и скучная, на которую «золотая молодёжь» не позарилась бы. Или потому, что кому-то всё же надо было делать эту работу — зарплата маленькая, блеска никакого, а хлопот полон рот.
Нельзя сказать, что у него вовсе не было девушки. Когда-то перед ним стояла настоящая любовь, но он не сумел ею воспользоваться. Познакомился он с ней в клубе отдыха под названием «У воды». Цуйцуй была хорошей девушкой, жаль, что семья у неё была плохая: отец — пропойца и заядлый игрок, мать — больна, да ещё никчёмный младший брат-школьник.
Поэтому Чжао Шаопэй частенько заходил к ней, брал дешёвый массаж за 99 юаней, чтобы помочь. Со временем возникла привязанность, Цуйцуй каждый день писала ему: «Люблю тебя, братик, чмок-чмок».
Пока однажды она в панике не сказала, что матери нужна пересадка почки, нужно 500 тысяч, и спросила, не может ли он помочь. Чжао Шаопэй отдал ей последние 5000, сказав, что ему нужно три дня — он продаст доставшуюся от родителей старую развалюху в 45 квадратов и отдаст деньги.
Он где только ни занял, наскрёб 500 тысяч. Пришёл через четыре дня, а коллега Цуйцуй, Сяохун, говорит: «Цуйцуй вчера уволилась и уехала». Он набрал её номер, а в трубке — холодный бездушный голос автоответчика: «Извините, набранный вами номер не существует».
Он понял, что потерял её. Ему казалось, она, должно быть, не хотела его обременять, она так его любила! Сердце его разбилось. С тех пор он замуровал его в бетон и больше не любил. Дни тянулись — один как безумная работа, за ней другой.
Как-то раз, напившись в одиночестве в своей съёмной квартире, он увидел во сне Цуйцуй. Завидев его, она бросилась бежать. Он гнался за ней всю ночь, но так и не проснулся.
Он перенёсся в прошлое. И надо же — попал прямо в богатого наследника помещичьей семьи эпохи республики. Предки его были чиновниками первого ранга со славным именем в Хунаньской армии. В бою с Ши Дакаем из Тайпинского небесного царства они проявили невиданную отвагу и стяжали великие заслуги. Это позволяло его роду в уезде Таоцзян, можно сказать, закрывать небо одной ладонью.
Когда он только сюда попал, то был просто на седьмом небе от счастья. Думал: «Бедность и страдания прошлой жизни теперь можно восполнить с лихвой!» Что до грядущей катастрофы в Хуаго, там будет видно. Время ещё есть. Нельзя во всём забегать вперёд — как на работе: больше делаешь — больше ошибок, не делаешь — нет ошибок, лишь бы день прошёл.
Ему не хотелось, как другим попаданцам, сразу по прибытии рвать жилы и стремиться ввысь. Боялсля он стать вторым Ван Маном. Всякий, кто первый ест краба, либо обретает бессмертие, либо уходит в землю на покой.
Глядя на эти хоромы, толпы слуг и кучу денег, которые не потратить, он испытывал неописуемое самодовольство. Чистейший портрет выскочки, дорвавшегося до власти.
Пока он прикидывал, как бы получше насладиться роскошью, почётом, красавицами-жёнами, цветами и луной, в другом месте этого мира, в Большом Шанхае, в чиновничьей семье, его ровесница — хорошенькая девочка Су Цзиньчжи — держа в руках кисть, вся в слезах и соплях, писала иероглифы, причитая матери:
— Матушка, я не хочу больше зваться Су Цзиньчжи!
Мать ласково спросила:
— Имя Цзиньчжи очень красивое. Почему же доченька не хочет его носить?
Услышав это, девочка зарыдала ещё громче:
— Этот иероглиф «цзинь» слишком трудный! Я не могу его написать!
Мать, поняв причину, невольно приложила ладонь ко лбу, но тут же улыбнулась и принялась терпеливо учить дочь писать её имя. Эта хорошенькая девочка и была его будущей женой.
Что до его папаши-прохвоста, то он тоже был личностью с историей. В молодости — красавец писаный, на госслужбе шёл в гору, а уж при таких деньжищах и связях в делах преуспевал как никто. Мужик при деньгах — портится, а уж если он при деньгах да ещё красив — то и подавно. Легко, не напрягаясь, взял одиннадцать жён, и его любовные похождения гремели на весь род.
Первая госпожа, мать его теперешнего тела, была родом из знатной семьи, держалась с достоинством и благородством, управлялась с домом образцово. Она придавала огромное значение образованию Чжао Шаопэя и его старшего брата, надеясь, что те прославят предков. Вторую госпожу его батюшка заприметил на одном роскошном банкете. У него тогда глаза на лоб полезли, будто душу вынули, и он потратил уйму сил, чтобы взять её в жёны.
Третья госпожа была певичкой: как зальётся голосом, как поведёт плечом — батюшку так и разбирало; он, скрепя сердце, выложил кучу серебра и привёл её в дом. Четвёртая госпожа была дочерью бедного учёного, батюшка прельстился на её учёность. Пятая госпожа была когда-то служанкой, батюшка случайно разглядел в ней смазливость, и она, сама того не поняв как, стала его наложницей.
Шестая госпожа была дочерью богатого купца, вышла за него по расчёту, ради семейных интересов. Седьмую госпожу батюшка встретил на прогулке за городом, и его словно громом поразило: «Женюсь, и баста!» Восьмая госпожа была тихой красавицей из простой семьи, нежной, хоть выжми; батюшка, завидев её, ног оторвать не мог.
Девятая госпожа была вдовой с ребёнком, у батюшки сердце дрогнуло — и он взял и её. Десятая госпожа была новой женщиной, вернувшейся из-за границы, с передовыми взглядами, и у них с батюшкой случился роман — аж пузыри от счастья. Одиннадцатую госпожу он встретил в храме, куда ходил ставить свечи; кто-то сказал, что она приносит мужу удачу, — батюшка, не долго думая, снова отправил сватов.
Вообще-то, Чжао Шаопэй, попав в это время ещё в шесть лет, уже знал: смута близко, скоро начнутся тяжёлые деньки. Он так переживал! И с этого момента, с шестилетнего возраста, начал усиленно есть и заниматься, чтобы набрать силу. Домашние просто офигели: что это с маленьким господином? Будто голодный дух вселился! И ещё каждый день вытворяет чёрт знает что: в любую погоду вскакивает с утра, натягивает штаны и носится по саду два часа, а перед сном ещё два часа. Ни батюшка, ни матушка не могли с ним сладить; оставалось только приставить слуг, чтобы следили, как бы не замёрз и не промок.
И, представьте, помогло! Или же это бонус попаданца. К десяти годам он вымахал аж до ста шестидесяти сантиметров — намного выше сверстников. Проходил по улице — оборачивались все! Десять лет — и уже метр шестьдесят, настоящий богатырь-мальчуган, кто бы мог подумать!
С таким примером, как его батюшка, в его крови, видать, тоже текла неспокойная кровь. Хотя нашему герою было всего десять, при виде хорошеньких девушек у него чесались руки, и он думал, как бы им угодить. Благо, денег и власти навалом — неужто не справится? И хоть он был рождён не от других наложниц, те тоже души в нём не чаяли. В этой непростой семейной обстановке он навострился языком: с людьми — по-людски, с чертями — по-чертовски.
В обычные дни он любил шататься по улицам, зыркая по сторонам и высматривая хорошеньких девушек. Завидев симпатичную, подходил и свистел:
— Красотка, пойдём с братом домой! Я тебя и накормлю, и напою, и в золоте купать буду!
Однажды встретил девчушку, торгующую цветами, — ну просто загляденье! Он подкатил с наглой рожей:
— Сестрёнка, бросай ты эти цветы! Идём с братом, я тебе жизнь устрою — без забот и хлопот! —Девчонка так перепугалась, что побросала цветы и дала стрекача.
А однажды поехал с семьёй на банкет. Увидел, что у хозяев служанка — писаная красавица. Стал он перед ней виться, то и дело задевал её руками — залил краской стыда, бедную, и зла, и обидно.
В училище он тоже был оторвой: целыми днями вился вокруг одноклассниц — то дёрнет за косичку, то подбросит записочку в парту. Девчонки и смущались, и конфузились.
Однажды, в тусклый полдень, когда воздух на улице пропах пылью, а ветер гнал по земле опавшие листья, закручивая их в спирали и унося прочь, — на этом унылом перекрёстке он заметил девчушку, которая продавала себя, чтобы похоронить отца.
Расспросив прохожих, узнал: она единственная дочь, мать умерла рано, с родственниками со стороны матери связь давно потеряна. Отец три месяца тяжело болел, его поддерживали дорогими лекарствами, на которые ушли все сбережения, всё имущество распродано, набраны огромные долги под проценты. При жизни они ютились в хлеву у брата, а когда отец умер, тётка, боясь, что придут кредиторы, отреклась от девочки и выгнала её вон. Нужно было не только похоронить отца, но и отдать долг — 290 юаней, которые выросли до 480, а всего требовалось 500 серебряных юаней. Вот и продавала себя девочка в рабство — в услужение.
Простые люди, видя такую цену, в основном лишь сокрушались и проходили мимо: 500 юаней — сумма немалая, почти десять лет дохода для многих семей. Так что она, одинокая, стояла на коленях в углу улицы, низко опустив голову, с тоской и безнадёгой на лице. Уличный шум, казалось, не касался её; она была как опавший лист, готовый в любую минуту быть унесённым ветром этого мира.
Он подошёл, пригляделся. Хотя одета она была в грубую холстину, волосы спутаны, лицо залито слезами и перепачкано, небольшой кусочек шеи, видневшийся из-под одежды, был бел и нежен, как бараний жир. Черты лица — тонкие, точно у феи с картины. Изогнутые брови — как молодой месяц, большие глаза — словно осенняя вода, во взгляде — чистота и робость. Сердце его ёкнуло: такая красавица пропадает на улице — жалко! Всего-то 500 юаней — для него сущий пустяк. Каждый Новый год ему дарили на красные конверты десятки тысяч. Он, крайне самоуверенно, спросил:
— Сестричка, хочешь стать моей личной служанкой? Я дам тебе шестьсот юаней. Как тебе?
— Я согласна, — ответила она.
Её мягкий, мелодичный голос мгновенно сделал его кости ватными.
— Я говорю — личная служанка. Ты понимаешь, что это значит? — спросил он с хулиганской усмешкой.
— Знаю. Это значит — грелка в постели. Если вы поможете достойно похоронить моего отца, я согласна.
Он сказал: «Добро», — и отправил слугу домой к матери за деньгами. Вскоре слуга вернулся с управляющим, принесли деньги. Мать и впрямь его баловала: не спросив причины, выложила шестьсот юаней. Подписали контракт, после чего велели купить хороший гроб и саван, достойно похоронили отца, а затем рассчитались с долгами перед ростовщиком Шрамом Ли.
По дороге обратно в усадьбу с неба заморосил мелкий дождь, намочив мостовую. Лавки одна за другой закрывали ставни и двери, прохожие ускоряли шаг. Вернувшись, он велел принести горячей воды и умыть её. Когда она смыла с лица грязь и переоделась в чистое платье, он понял: перед ним — настоящая красавица. В душе он самодовольно отметил: «Хорошо, что я её купил, доброе дело сделал».
Спросил, как зовут. Она сказала: «Сун Цинвань». И лицом красива, и имя красивое. Похоже, покойный будущий тесть умел дочерям имена давать. Ну ничего, потом она всё равно достанется ему, а пока пусть зовётся будущим тестем — девочка мала, пусть подрастает. Думая, что через шесть лет из неё выйдет белокожая, длинноногая красавица, он прямо млел от предвкушения.
Так и тянулись дни. Вдруг пришло письмо от старшего брата Чжао Шаоцзэна; тут он вспомнил, что его братец в следующем году оканчивает Чжилийское военное училище и собирается в поход против императора Юаня, а потом, опираясь на семейное влияние, пойдёт в гору и за пять лет дослужится до командира бригады. Но думать о нём — грех, грех. Надо ловить момент и заниматься тем, чем и положено прожигателю жизни: гулять за городом, жарить цыплят, готовить шашлык из козлёнка, срубить крестьянское дерево, чтобы сорвать плод, выловить всю рыбу из пруда, чтобы съесть одну… Каждый раз разрушительные последствия были чудовищны, но он всегда сам платил компенсацию, причём гораздо больше, чем стоил ущерб.
Поначалу простые люди боялись, что он не заплатит, но со временем поняли: он хоть и проказник, но не злой. Даже прозвище ему дали: «Мальчик, приносящий богатство». Наперебой тащили его к себе на поля или в лавки — «портить», думали, что барин их — дурачок, не знающий цену деньгам.
Он же по-прежнему, от нечего делать, бродил по улицам со сворой прихвостней, с соколом и собаками; увидит съестное — не спросит цены, взял и пошёл. Вы видали когда-нибудь, чтоб важный господин платил наличными за еду? Всё под честное слово, запись в долг, расчёт раз в месяц.
В училище он тоже вёл себя неподобающе: то дёргал одноклассниц за косы, то доводил учителя до белого каления. Домашних учителей, которых ему нанимали, он прогнал нескольких. Родители каждый день твердили:
— Сынок, надо учиться!
Учиться? Хм, учись — не учись! Разве учёба нужна? В прошлой жизни твердили: «Все дороги ведут в Рим». А что такое Рим? Это деньги, власть и женщины. В прошлой жизни он учился много, а умер, так и не добравшись до Рима. Теперь же, переродившись, у него в семье и власть, и деньги, а будь он постарше — и женщин было бы вдоволь. Так зачем, спрашивается, учиться? Разве не все дороги ведут в Рим? Он выберет короткий путь — поступит в Начальную школу при Первом педагогическом училище провинции Хунань. Может, ему там случайно повстречается тот, кто изменит судьбу Хуаго, и он хоть в лицо его запомнит. Разве это не здорово?