Голод был всеобщим явлением, различалась лишь его степень. Если запасов зерна едва хватало до следующего урожая и в обычные дни можно было не умереть с голоду, оставаясь в родных краях, кто же добровольно отправится искать пропитания в совершенно чужую обстановку? Но если неурожаи следовали один за другим, и было очевидно, что зерна до следующего сбора не хватит, да еще и война лишала людей всякой надежды, тогда оставалось только уйти. По крайней мере, так не нужно было платить налоги.
Одни шли побираться по дорогам, другие отдавались в рабство богатым домам, а третьи и вовсе решались на отчаянные поступки. Какая разница, чем заниматься, лишь бы выжить. Этих беженцев троица встретила на пятый день пути. Почти все были стариками, женщинами и детьми. Были выходцы из провинции Сюйчжоу, из Цинчжоу, из Цзииньской и Шаньянской областей Яньчжоу, но большинство составляли коренные жители Лянского государства. Беженцы, сбившись в толпы, двигались на запад, надеясь попытать счастья в относительно богатой области Чэньлю.
Заранее договорились говорить, что они из Юйчэна. Среди беженцев юйчэнцев было меньше всего, так что вероятность разоблачения при допросе значительно снижалась. Они не осмеливались с бухты-барахты искать родственников или заводить знакомства. На пути изредка встречались лишь посланцы богатых домов, покупавшие женщин и детей, да заставы, выставленные здоровыми мужчинами из уездов и областей. На заставах людей разделяли по месту происхождения и заставляли опознавать друг друга. Малейшее подозрение — и человека уводили. Куда и зачем — никто не знал.
Чтобы избежать лишних неприятностей, а вернее, от страха, А Шо вымазал лицо желтой глиной, надел несколько слоев одежды, отчего тело стало казаться раздутым, и несколько раз потренировался, стараясь сделать голос как можно более грубым. Только после этого он немного успокоился.
— Эй, ты, урод! — окликнул его какой-то мужчина, когда они шли. За эти дни, насмотревшись на всякое, А Шо сразу определил в нем работорговца.
— Меняемся? — тот указал на Яэр куском пшеничной лепешки размером с ладонь.
— Нет, — ответил А Шо. Это был не первый такой ответ и не последний.
Мужчина скривился в презрительной усмешке, достал еще две лепешки и помахал ими:
— Соглашайся. Вижу, что из богатой семьи, дочка. Цена уже высокая.
Не обращая внимания на проклятия, что сыпались вслед, А Шо затянул пояс потуже и затерялся в потоке людей. Мести он не боялся — это был вывод, сделанный на основе опыта. Трусость навлекает лишь еще более жестокие издевательства. Нужно дать понять тем, для кого существуют только деньги, что ты достаточно жесток, и тогда они не станут тратить на тебя свое драгоценное время и силы. А то ишь, какая у них забота — с тобой возиться, когда можно заняться другими, более прибыльными делами.
Девочек перепродавали в рабство. Дети или женщины из богатых семей, став рабами, тешили тщеславие хозяев, а те, чье происхождение можно было проверить, ценились настолько высоко, что их было не сыскать. Несколько раз А Шо был готов согласиться. Тогда Яэр, по крайней мере, не умерла бы с голоду. Но каждый раз он в конце концов не делал этого. Без причины. Просто не хотел. И всякий раз, когда голод становился невыносимым, он вспоминал слова того мужчины из Бочэна: «Я хочу умереть вместе со своей семьей».
Видел он и тех, кто робел и уступал. Едва они получали выменянную лепешку, как на них тут же набрасывались голодные товарищи и отнимали ее. Горько рыдая, глядели они вслед уводимым детям или женщинам, простирали пустые руки и, стоя на коленях перед работорговцами, беспомощно молили о пощаде, умоляли сжалиться и дать еще хоть немного еды. В ответ получали пинок в грудь и холодную насмешку.
А Шо тоже участвовал в таких налетах. Жалость в душе заставляла его действовать на полшага медленнее других. Раз за разом он пытался, раз за разом оставался ни с чем. И однажды, во время очередной потасовки, он обнажил нож и заколол тщедушного старика. У того были спутанные волосы, грязная рваная одежда, а тело состояло, казалось, из одних костей, обтянутых кожей.
Невозможно было понять, мужчина это или женщина, и даже был ли он вообще стариком. На самом деле тот человек вовсе не собирался отнимать еду, у него и сил-то на это не было. Просто жажда жизни толкала его вперед, бессознательно. Споткнувшись в толпе, он наткнулся на А Шо. Когда все разошлись, А Шо, увидев разочарованный взгляд Яэр, почувствовал, как в нем закипает беспричинная ярость. Он вытащил нож, подошел и вонзил его незнакомцу в грудь.
Крови из того вытекло немного. Он рухнул на землю, открывая и закрывая рот, и вскоре затих. А Шо сам не мог поверить, что этим крошечным, заржавленным до потери остроты лезвием, которое вместе с рукояткой было не длиннее ладони, можно убить человека. Но тот умер. В толпе не возникло даже легкого волнения. Вот только в глазах окружающих появилась опаска. Этот малый способен убить. Убивает. Осмеливается убивать. С тех пор, стоило ему ринуться отнимать лепешку, люди невольно расступались. Лучше уж прожить лишний миг, чем отдать концы прямо сейчас.
С тех пор как он увидел кровь, его словно прорвало. Он то и дело доставал нож и играл им. Завидев кого-то тщедушного, с испуганным видом, одиноко стоящего в растерянности, он подходил, сбивал его с ног и бесцеремонно обшаривал. Если ничего не находил, добавлял пару тумаков. Если же жертва пыталась сопротивляться или просто выражение лица казалось А Шо неподобающим, он доставал нож и заставлял безропотно сносить побои. Только так он мог унять внутреннюю тревогу и страх.
Было бы ложью сказать, что на душе у него не было мучительно. У каждого человека есть совесть, никто не рождается зверем. Не раз он просыпался в холодном поту от кошмаров и снова и снова утешал себя мыслью: в такой обстановке, если я не сделаю этого, рано или поздно Муджи сделает то же самое.
А Шо двигался в середине потока беженцев. Впереди и позади, насколько хватало глаз, тянулись вереницы голодных. Кора со всех деревьев вдоль дороги, до которых можно было дотянуться, была ободрана. Вдали от дороги Муджи собирал съедобные коренья и изредка ловил полевых мышей — только это и поддерживало их существование. Поймать мышь было нелегко. До сих пор во всей округе лишь Муджи удалось изловить несколько штук.
Мыши были очень маленькими и тощими, но все же мясо. Развести огонь было нечем, да и тратить силы на добывание огня трением не стоило. А Шо просто разделывал мышь ножом: самые нежные кусочки и розовые внутренности отдавал Яэр, шкурку и голову жевал сам, а остатки мяса доставались Муджи. Сначала Муджи боялся есть — не то чтобы его пугало сырое мясо, просто он не смел есть мясо, когда хозяин довольствуется шкурой.
— Если не будешь есть мясо, откуда у тебя силы ходить далеко? — объяснил А Шо. Он чувствовал, что Муджи с самого начала испытывает какой-то непонятный страх. То ли из-за того, что дважды видел, как А Шо убивает, то ли из-за того, что А Шо когда-то сделал с ним? Впрочем, это было неважно. Важно было другое: когда они ели мышь, издалека на них были устремлены жадные взгляды, а хозяева этих взглядов жались в страхе. Они хотели есть, но не хотели умирать.
А Шо не жалел ни о чем. Пока они шли, крестьяне из всех деревень, забрав все, что было в домах, попрятались по городам. Города при виде голодных тоже наглухо запирали ворота, выставляли поодаль заставы с крепкими мужиками, отбирали здоровых красивых женщин и забирали их в город, а остальных либо прогоняли, либо избивали — словом, не позволяли голодным приближаться к своим городам.
Троица своими глазами видела, как на одной из застав забили до смерти мужчину, сбежавшего из Бочэна. Другого, явно тронувшегося умом от голода, просто потому, что он невнятно объяснял, кто он и откуда, тоже оглушили, накрыв голову мешком, и размозжили череп. Глядя на холодные, равнодушные лица вокруг и на мертвые тела, А Шо понимал: если так продолжится, то еще до того, как они доберутся до Чэньлю, он непременно увидит детские кости — свежие, только что обглоданные, розовато-белые, маленькие косточки. Потом настанет черед женщин, потом стариков, и так будет продолжаться, пока все, как и жители Бочэна, не исчезнут.
— Так дело не пойдет, — пробормотал А Шо, садясь на землю.
Мимо него прошла группа мужчин. Хотя они тоже были желты и истощены, их вид и повадки явно отличались от голодных беженцев. Отряд был растянут, между людьми сохранялась дистанция, но двигались они ровно и слаженно. В середине колонны везли тачку. По обеим сторонам тачки были привязаны холщовые тюки: один, судя по виду, длинный, другой — покороче. Когда тачку протаскивали через ухабы, из тюков доносился металлический лязг.
Неужели оружие? — только подумал А Шо, как вдруг из отряда к нему быстрым шагом подошел рослый, крепкий мужчина. Его лицо было мрачнее тучи.
— У тебя неплохой шелковый халат. Снимай-ка, отдай мне.
А Шо понял, что гость не с добром пришел. Тихо приказав Муджи охранять Яэр, он медленно поднялся и окинул мужчину презрительным взглядом.
— А если не отдам?
Не успели эти слова слететь с его губ, как в него полетел кулак. А Шо был готов: он уклонился, шагнул вперед и плечом ударил нападавшего. Кулак противника ушел в пустоту, а сам он, получив сильный толчок в грудь, пошатнулся. Товарищи, увидев, что своего задели, конечно, не стерпели. Они мигом окружили А Шо, готовые пустить в ход кулаки.
А Шо тоже не растерялся. Он выхватил из-за пазухи нож и сверкнул им перед толпой. Тот, кто осмеливался приблизиться, встречал острие. Увидев оружие, кто-то повернул было к тележке, но тот самый детина удержал его за руку, и, глядя на досаду на лице того человека, А Шо внутренне вздохнул с облегчением. Окружающие, глядя на нож, тоже не рисковали напирать, а лишь осыпали его руганью. Заварушка всполошила и остальных беженцев, которые в страхе бросились врассыпную. Те, кто был дальше, не понимая причины, тоже пытались спастись бегством, что в толпе и суматохе привело к давке. Со всех сторон неслись душераздирающие крики, и в одно мгновение воцарился хаос.
Пока шла эта перепалка, издалека подошли три или четыре человека. Тот, что шел впереди, отличался от остальных, одетых в грубые короткие рубахи: на нем было темное шелковое платье с длинным подолом, широкий кожаный пояс, а на голове — выцветшая плоская красная повязка. Судя по степени выцветания одежды и следам грязи, носилась она давно. Роста он был невысокого, но коренастый, широкие рукава плотно облегали полные мышцы руки. Его смуглое лицо выражало решимость, волосы и борода, хоть и казались сальными, были вовсе не спутанными, а тщательно уложены.
Едва он приблизился, люди тотчас расступились, давая дорогу. Не обращая внимания на толпу, он быстрыми шагами подошел к А Шо. Тот заметил, что мужчина и не думает останавливаться, и выставил перед собой нож, пытаясь преградить ему путь. Но тот, к удивлению А Шо, ничуть не испугался лезвия. На ходу, прицелившись взглядом, он резко отвел руку с ножом в сторону и тут же нанес удар ногой. Молниеносно. А Шо инстинктивно попытался уклониться, но тело не поспевало за мыслью. Непреодолимая сила врезалась ему в грудь, он опрокинулся навзничь, разбитый, не в силах даже пошевелиться. В глазах вспыхнули искры, дышать стало нечем, а в желудке все переворачивалось волнами.
Вожак, видя такое дело, не стал его добивать. Он нагнулся, поднял нож, мельком взглянул на него, презрительно фыркнул и бросил обратно на землю. Затем он повернулся к толпе:
— Из-за чего сыр-бор?
Мужчина, который только что был так резок, перед вожаком держался почтительно:
— Я увидел на нем богатый халат и подумал поднести его господину, — сказав это, он покосился на А Шо и, поклонившись, продолжил: — На нем надето много слоев, думаю, он не обеднеет без одного.
Вожак безучастно оглядел распростертого на земле А Шо, потом перевел взгляд на Муджи, который прижимал к себе дрожащую Яэр. Оба ребенка, зажмурившись, тряслись от страха.
— Нам нужно спешить. Не приставайте к людям, — холодно бросил вожак и, сопровождаемый возгласами согласия, удалился.
А Шо лежал на земле, тяжело дыша. Он осмелился подняться только когда толпа отошла подальше. Но как только он пытался встать, грудь сдавливала боль. Вдруг он почувствовал, как чья-то рука тянется к нему, помогая. Опираясь на помощь, он сел и принял протянутый нож, сунул его за пазуху и небрежно бросил:
— Спасибо.
— Пустяки.
Присмотревшись к голосу, А Шо увидел перед собой невысокого, худощавого мужчину. У того были маленький нос, маленькие глаза и оттопыренные уши-лопухи. Тонкие губы, выступающая нижняя челюсть, лицо желтоватое, все в морщинах. Густая борода торчала в беспорядке, а конфуцианское платье было грязным, старым, в нескольких местах протертым до дыр. Волосы сальные, стянуты в пучок на макушке деревянной палочкой. Если бы этот человек еще и чесался, он был бы вылитая обезьяна.
— Ван Шоусы не рассчитал силу. Прошу вас, будьте снисходительны. Хорошо, что, кажется, ничего серьезного. Должно быть, вы просто ослабели от долгого голода, — сказал он с улыбкой.
— Так это ты с ними заодно? — понял А Шо, и его лицо вмиг стало неприветливым. Он с трудом оттолкнул незнакомца и буркнул: — Со мной все в порядке. Отойди.
— Потише, потише, — человек продолжал улыбаться. — Я — Ши Лу, по прозванию Ши Бада. Судя по выговору, вы не хуже? Осмелюсь спросить ваше почтенное имя?
— Чего? Бабада?
Оба опешили. Ши Лу поспешил объяснить:
— Ши Бада. Фамилия Ши, имя Лу. Иероглиф «ба» и «лу» перекликаются, означая узел на восьми дорогах. «Да» же, как сказано в «Эръя» в разделе «Объяснение дворцов»: один путь — «лу», два пути — «ци», три — «цзюй», четыре — «цюй», пять — «кан», шесть — «чжуан», семь — «цзюйцань», восемь — «чунци». То есть я — тот, кто шагает по восьми дорогам, узловым путям, дабы достичь цели.
А Шо сглотнул слюну. Он не понял ни слова из этой длинной тирады, да еще и голова пошла кругом.
— Ба... Балу?
Ши Лу протянул руку и пощупал лоб собеседника — тот казался нормальным. Он решил не зацикливаться ни на каком «Бабада», ни на «Балу». В книгах таких слов он не встречал, да и обсуждать тут было нечего, проще не забивать себе голову:
— Осмелюсь спросить ваше почтенное имя?
Внезапно А Шо пришел в себя и уставился на Ши Лу.
— Вы — Ши Бада.
— Вот, верно, — Ши Лу просиял, словно врач, увидевший давно выздоравливающего пациента. Он принялся растирать спину А Шо, и его улыбка становилась все шире.
Как говорится, рука, дающая улыбку, не бьет. Раз Ши Лу говорил, улыбаясь, А Шо перестал сердиться.
— Меня зовут Лю А Шо.
Возможно, потому что Ши Лу все время улыбался, а его речь была приветливой и даже остроумной, что так разительно отличалось от тех людей, что были раньше, Муджи и Яэр перестали бояться. Услышав, как представился А Шо, Яэр не выдержала и встряла:
— Мы из императорского клана. Бочэнская ветвь.
Услышав слова «императорский клан», Ши Лу исполнился почтения. Выпрямившись, он отвесил глубокий поклон:
— Осмелюсь спросить, от какой ветви вы происходите?
А Шо открыл было рот, но не смог ответить. Он действительно не знал, от какой. Вмешалась Яэр:
— Сяоянский тинхоу.
Сяоянский тинхоу был титулом Лю Чэна, младшего брата Лянского Хуай-вана Лю Куана. У Лю Куана не было сыновей, и император Шунь-ди повелел Лю Чэну наследовать титул Лянского князя. Впоследствии он стал Лянским И-ваном, а первоначальный титул Сяоянского тинхоу перешел к Лю Ваню, самому младшему брату Лю Куана. Яэр назвала не И-вана, а именно Сяоянского тинхоу. Значит, она была потомком Лю Ваня.
Этого А Шо, конечно, не знал, не знал этого и Ши Лу. Однако Лянский князь был седьмым сыном императора Мин-ди Лю Чжуана, его матерью была госпожа Инь. А Сяоянский тинхоу, унаследовавший титул Лянского князя, жил во времена императора Шунь-ди. С тех пор прошло не так много лет, и выдавать себя за него, к тому же недалеко от Лянского государства, где кровные связи и временные рамки были столь близки, было бы верхом глупости. Заявить такое означало, что они готовы к любой проверке и смогут подтвердить свое происхождение — они были записаны в родословных книгах самого Управления императорского клана.
Ши Лу поправил одежду и, поклонившись вторично, произнес:
— Только что Ван Шоусы допустил дерзость. Я приношу извинения. Прошу вас не держать обиды.
А Шо вдруг почувствовал прилив сил. Впервые за долгое время он ощутил превосходство, которое давало ему принадлежность к императорскому роду. В груди перестало давить. Он приобнял Яэр и выпрямился, не зная, стоит ли теперь держаться с Ши Лу строго или дружелюбно. Подумав немного, он решил, что все это пустое. В такое время, когда нет уверенности, поешь ты сегодня или нет, на такие условности было плевать.
— А вы кто такие? — спросил он.
Ши Лу ответил:
— Раньше мы скрывались среди Хэцзэских разбойников. А теперь направляемся помочь Цао, правителю Яньчжоу, в его военных делах.
Услышав слово «Хэцзэ», Муджи тут же спрятался за спину А Шо и тоненьким голоском пролепетал:
— Хэцзэские разбойники... Они — Хэцзэские разбойники.
Ши Лу по-прежнему держался учтиво:
— Тот господин — уездный помощник Дунъэ Ван Ду. Ему не по нраву было, что богатые дома в уезде притесняют простой народ. Когда началось восстание Желтых повязок, он захватил уездный город.
Слова Ши Лу вызвали лишь легкое удивление. Не из-за громкого имени Хэцзэских разбойников — А Шо о них вообще никогда не слышал, — а из-за того, что дюжий детина, который только что пнул его, оказался уездным помощником. Разве чиновники не должны быть такими же учтивыми, как Сунь Шуцзо? А этот — ни дать ни взять неграмотный солдафон, сущий вояка!
Тут А Шо кое-что понял.
— Ты говоришь, идет война? Далеко? — спросил он и жестом пригласил Ши Лу сесть.
Ши Лу церемониться не стал. Усаживаясь рядом, он еще и подмигнул Муджи, отчего тот в страхе сжался за спиной хозяина. Довольный своей проделкой, Ши Лу хмыкнул, потер глаза и, казалось, расслабился.
— Точно не знаю, где именно. Но, судя по всему, за Цзиянем уже начинаются боевые действия, — сказал он, с беспокойством глядя на бредущих мимо беженцев. — Это направление ведет к полю боя. Им нельзя больше идти.
— Как далеко отсюда до Чэньлю?
— До Чэньлю? Ты направляешься в Чэньлю? — Ши Лу скривил губы в насмешливой улыбке. — Ты сбился с пути. Здесь — Цзиинь. Пройдешь еще полдня — и увидишь реку Цзишуй.
А Шо остался невозмутим.
— Мне все равно. Пойду и в Цзиинь, — сказал он.
— Правда? Мы не можем войти в город. Иногда выбираем большую дорогу — так будет быстрее, — Ши Лу очертил рукой в воздухе.
— Господин, пора идти, — подошел одетый в короткую рубаху мужчина, прерывая их разговор.
Ши Лу кивнул ему, поднялся, отряхнул полы халата, из которого вылетело облачко пыли, и, виновато сложив руки, изобразил лицом понимающую гримасу:
— Впереди город Цзиинь. Нам придется обходить.
Он сделал несколько шагов, но вдруг вернулся и опустился на колени перед Яэр. Расстелив подол на земле, он достал из-за пазухи почерневшую лепешку, хотел было отдать, но заколебался. С усилием разломив ее пополам и сравнив куски, он, словно приняв решение, сунул тот, что побольше, Яэр в руки.
Второй кусок он бережно спрятал обратно за пазуху. Подхватив полы, он стряхнул их — с них посыпались крошки, упавшие, когда он ломал лепешку. Он подставил ладонь и ссыпал их в рот.
Глядя вслед удаляющемуся Ши Лу, А Шо погладил Яэр по спину, боясь, что она подавится лепешкой. Его голос был полон нежности:
— Мы же договаривались говорить, что мы из Юйчэна,
Это лицо приблизилось вплотную, почти касаясь, и выдохнуло нежный аромат: — Госпожа, не волнуйтесь. — С этими словами она протянула руки, показывая, чтобы ей передали Яэр.
А Шо кивнул женщине, немного понянчил Яэр на руках и, пользуясь тем, что его тело заслоняет обзор, достал маленький нож и незаметно сунул его в рукав Яэр. Яэр вздрогнула, нож скользнул в глубину рукава. Глядя, как Яэр мягко берут на руки, он почувствовал безотчётную тревогу, сам не зная, почему не доверяет.
Женщина что-то прошептала на ухо девушке в рваной одежде, стоявшей рядом, и та подошла, чтобы поддержать А Шо. Едва он поднялся, как девушка вскрикнула: — Боже, какой же ты высокий.
Женщина в деревянных сандалиях резко фыркнула, девушка поспешно опустила голову, не смея больше произнести ни звука, взяла А Шо за руку и повела за собой. Когда А Шо оглянулся, Муцзы уже нигде не было.
Оказалось, что беженцы тоже сбились с пути. Нужно было идти всё время на запад, но поток людей каждый день отклонялся немного к северо-западу, и так, накопившись, они дошли до Цзияна. Здесь они наткнулись на обозный отряд, который вёз припасы на фронт. Из-за напряжённой обстановки на войне половину носильщиков временно отправили на передовую заменять убитых и раненых.
Людей стало меньше, а припасов столько же, и для перевозки не хватало рабочих рук. Здесь устроили заставу и, останавливая беженцев, искали среди них мужчин, чтобы использовать как рабочую силу. Подходящих мужчин среди беженцев было мало, даже если кое-как набрать, наличных сил было лишь половина от обычного числа, и обоз мог только идти с остановками. Одноколёсных телег было немного, для большой повозки с припасами требовалось четверо: двое тянули спереди, двое толкали сзади. Муцзы был новичком, его определили помогать толкать большую телегу сзади. Тяжело, но зато есть еда, и неважно, хороша она или плоха, — это лучше, чем умереть с голоду.
— Это же хорошо, чего все прячутся? — с недоумением спросил Муцзы мужчину лет сорока с виду, похожего на старшего.
— Это значит идти на смерть, парень. Эти телеги — оборонительные укрепления. Когда их выставят перед строем, тоже придётся идти в атаку. Мы умрём первыми. — Мужчина смотрел на незрелое лицо Муцзы и говорил с чувством.
— Даже если прятаться сзади, толку нет. Начнётся бой — обоз тоже атакуют. Если победим — ещё ладно, а если проиграем... — Другой мужчина, толкавший телегу, был полон скорби.
Глядя на посеревшее лицо Муцзы, старший мужчина усмехнулся: — Женился? — Не дожидаясь ответа Муцзы, он мотнул подбородком назад и продолжал, словно сам с собой: — Нам повезло, на этот раз за нами идут лагерные девки. Может, перед смертью и удастся малость удовольствия получить.
— Были бы только деньги.
— Можно и лепёшкой расплатиться.
Все дружно рассмеялись, Муцзы слушал и молчал.
На закате обоз остановился и разбил лагерь. Хотя солнце ещё не село, в это время уже нельзя было идти: из-за отсутствия мясной пищи «куриная слепота» была обычным делом, так что лучше было отдохнуть пораньше и ждать рассвета, чтобы отправиться в путь. Муцзы впервые пробовал еду носильщиков: половинка лепёшки неизвестно из чего, с солёной редькой, и жидкая каша, в которой, кроме горстки бобов на дне, была одна вода.
— Два раза в день. Утром дают посуше, а на ночь много есть не нужно. — Мужчина подошёл поближе, говорил, жуя. Увидев, что Муцзы как-то сник, он расстегнул верхнюю одежду и показал две бобовые лепёшки, спрятанные внутри: — Слышал, сзади новая госпожа появилась, говорят, из богатой семьи в Юйчэне, двадцать цяней просят. Эх, мне так и суждено спать с лепёшками.
Рука Муцзы, державшая миску, дрогнула, он уставился в землю невидящим взглядом, и через некоторое время всхлипнул. Мужчина, увидев это, решил, что тот, наверное, заболел, и отошёл подальше, продолжая есть сам по себе.
Линия горизонта закрыла половину солнца, оно смутно подпрыгнуло несколько раз, оставив лишь тёмно-жёлтую полосу. Пока не стемнело окончательно, обоз зажёг факелы для освещения. С тех пор как они ушли от беженцев, вокруг стало больше травы и деревьев. В палатке А Шо лежал на наспех разбросанной куче сена, всё тело невыносимо ныло, и он бессчётное количество раз спрашивал небеса, что же он сделал не так, чтобы терпеть такие муки.
А Шо, может, и был немного туповат, но не глуп. Едва войдя, он понял, что это за заведение. Десятка полтора палаток: самая большая принадлежала женщине в деревянных сандалиях, ещё две здоровенные бабы жили в одной палатке, а остальные десять женщин — каждая в своей. Он думал о побеге, но, во-первых, не знал, где Яэр, а во-вторых, как только зашёл в палатку, те двое здоровенных баб начали срывать с него одежду. У А Шо характер был взрывной, он сцепился с ними, но, ослабевший от голода, сил не было, да и против двоих не устоишь. После короткой потасовки одна ударила его по голове — в глазах вспыхнули искры, потом ещё раз в живот — он согнулся пополам, как креветка. Поняв, что не одолеть, он просто перестал сопротивляться.
В отличие от А Шо, который сидел на земле с безразличным видом, те двое баб принялись драться за сорванную шёлковую одежду. Женщина в сандалиях, стоявшая рядом, ворчала на них, какие же они никчёмные, подошла к А Шо, сняла сандалии и, держа их в руках, сказала: — Выбирай одну.
А Шо отвернулся, но женщина не рассердилась. Она обошла его кругом, оценивающе разглядывая: — Других можешь обманывать, но я, даже если ты не рожала, в один миг определю. — Затем она обратилась к одной из баб: — Ладно, уж, обслужишь его.
— Я не пойду, — баба скривилась. — От этих хуских наложниц дурной запах, да и ростом она высоченная, как мужик.
Женщина в сандалиях нахмурилась, в ней тоже закралось сомнение. Хотя хуские наложницы и были редкостью, в этом высокий рост женщины не считался достоинством. А если ещё и лицом не вышла, то придётся обменивать её, как и других женщин, на лепёшки. Потратить кучу денег, а в итоге получить только лепёшки — слишком уж невыгодно. Подумав так, она велела принести ведро воды и поставила его перед А Шо.
Окуная пальцы в воду, женщина в сандалиях стёрла грязь с лица А Шо, приговаривая: — Несколько шёлковых платьев — и то неплохая добыча.
Помыв немного, она начала постепенно разглаживать брови, движения ускорились, улыбка становилась всё шире, глаза сощурились в две узкие щёлочки, морщины в уголках глаз пролегли глубокими складками. Не успела женщина в сандалиях рта открыть, как те двое баб, забыв про одежду, схватили А Шо за руки и начали тянуть каждая в свою сторону. Женщина собрала с пола шёлковые платья, прижала их к груди и, кивнув подбородком на стоящие на земле сандалии, тихо произнесла: — Забирай обе.
За следующие два дня он постепенно освоился с людьми в лагере. За это время он разузнал о Муцзы: из-за слишком юного возраста тот, протолкав телегу один день, был отдан повару, занимался тем, что разводил огонь, носил воду, изредка резал соленья. Примерно та же работа, что и раньше, когда он был слугой.
Муцзы справлялся неплохо и снискал расположение повара. Поговаривали, что Муцзы пару раз стянул солёные овощи, но повар сделал вид, что не заметил. Однажды, болтая, какая-то женщина хвастливо заметила, что не то что солёные овощи — она и сама частенько ест бобовые лепёшки, которые тот повар тайком приносит. А Шо про себя подумал: «Верно говорят, что близкий начальник страшнее дальнего».
Найти Яэр оказалось нелегко. Лагерь-то был невелик, но те двое баб, получив своё, стали беспокойными, всё искали повод прийти и повиснуть на нём. По крайней мере, каждый раз они приносили с собой немного еды, что было гораздо лучше, чем жидкая похлёбка у других. Когда отношения стали ближе, было удобнее выведывать информацию, но вот свободно ходить по лагерю ему не позволяли ни в какую. Если начинали надоедать, говорили одно: нет денег — и разговора нет.
Когда он спрашивал, где взять деньги, они отвечали, что если каждый раз получать по одному чжу, то, накопив сорок цяней, можно ходить свободно, хоть сбежать — никто не станет удерживать. И ещё подшучивали, что, мол, боятся, как бы потом его и палкой не выгнать — в этой смуте и разрухе один на стороне не проживёт и нескольких дней: либо с голоду помрёт, либо его съедят. Когда речь зашла о женщине, что унесла Яэр, он хотел что-то сказать, но вспомнил, что не знает её имени, помнил только, что погода была ещё зябкая, а она ходила босиком в деревянных сандалиях.
Те двое, конечно, знали, о ком речь. Они покачали головами: «Даже не думай о ней. Не то что ты — мы и то не смеем связываться». Сколько он ни упрашивал и ни допытывался, так ничего и не выведал. Однажды он между делом спросил, почему не видно беременных женщин. Те двое сразу изменились в лице, под каким-то предлогом собрались уходить и на прощание пригрозили: если посмеет шататься где не надо и опозорит их перед всеми, то отправят прямо туда, в канцелярию, и прибьют, чтоб другим неповадно было.
А Шо вспомнил, как его зажимали палками, и его охватил страх. Наверное, задел чувствительную тему и разозлил этих двоих. Они вполне могли и впрямь его прикончить. Нечего пока с расспросами соваться, лучше дождаться подходящего момента.
В следующие дни они больше не приходили. Если не работать, то и жидкой похлёбки не видать. Все были заняты пением, но доход от пения был скудный. Кроме тех, кто был в сносных условиях и старался изо всех сил, большинство могло выручить разве что на миску жидкой каши. Два дня его никто не трогал, от голода он был в полузабытьи, не было сил даже стонать. Полог палатки откинулся, внутрь проник свет факелов, лица было не разглядеть из-за света, голос был хриплый и противный: — Надеюсь, ты стоишь двадцати цяней.
Давно забытая похлёбка попала в желудок, и голод стал только сильнее. Глядя на грязного мужика перед собой, он тихо вздохнул: — Я не хочу.
Мужик ничего не сказал, посидел немного, встал и направился к выходу. А Шо бросился к нему, крепко обхватил: — Ладно.
— Что умеешь?
— Всё умею.