Шатер окружили десятка полтора всадников, сопровождавших большую повозку. Все были в железных доспехах, при луках и стрелах. Проезжая мимо ворот, они поглядывали на А Шо. Когда повозка поравнялась с ним, занавеска откинулась, и показалось пухлое лицо. А Шо, раздраженный вниманием, разразился бранью, широко раскинул руки, всем видом выказывая непокорство. Толстяк прищурил маленькие глазки, облизал губы и протянул: «О-о-о!».
Рядом остановился всадник, похожий на предводителя отряда; он обернулся на звук, тотчас придержал коня и принялся разглядывать А Шо. Мужчине было под тридцать, его смуглое лицо носило следы многих невзгод. Он был необычайно высок и могуч, и особенно бросалось в глаза то, что с обеих сторон у седла висело по луку. Выражение его лица постепенно сменилось с безучастного на недоуменное, через несколько вздохов — на изумленное, затем на радостное и, наконец, на гневное: «А Шо?».
А Шо опешил: ну и хамелеон же этот человек!
Тот взглянул на деревянную табличку рядом с А Шо и спросил: «Ты из Бочэна?».
«Лю А Шо из Бочэна», — поправил его А Шо.
Человек заметно взволновался, соскочил с коня, схватил А Шо за плечи, некоторое время вглядывался, затем провел рукой по слезинке под левым глазом А Шо — с такой силой, словно хотел стереть подделку.
Потом его взгляд упал на ключицы, и из глаз потекли слезы. Он обернулся к страже и рявкнул: «Отвязать!».
Стража не сразу поняла; они стояли на месте, ожидая приказа от ученого. Тот шагнул вперед, сложив руки для приветствия, собираясь что-то сказать, но тут один из железных латников пришпорил коня, взлетел и со всего размаху стегнул плетью. Раздался звонкий хлест, на лице ученого осталась глубокая кровавая полоса. Ученый взвизгнул, закрыл лицо руками, повалился на землю и принялся кататься, не переставая выть.
«Отвязать».
На этот раз стража послушалась. А Шо немедля освободили от веревок, которыми его волосы были прикручены к железному кольцу, — прочие всадники уже обнажили кольчатые мечи, и опоздай они еще немного, им бы уже не представилось случая освободить его.
А Шо не пришлось вставать самому: двое всадников спешились и поддержали его, накинув на плечи просторный плащ из неизвестного меха — явно дорогой, простой мех не стали бы красить в алый цвет.
И что, так приглянулся? Вкус у этого человека явно с изъяном. Он уже понял, что в здешние времена высокий рост женщины не считается достоинством. Неужто повезло и кому-то нравится именно такое? Пока А Шо терзался сомнениями, из лагеря быстрым шагом вышла группа людей. Возглавлял её незнакомый дюжий мужчина, а Цинь Шао следовал чуть поодаль.
Предводитель издалека сложил руки и крикнул: «Вэй Ко! Вэй Ко, давно не виделись, как поживаешь?».
Приблизившись, он увидел, что Вэй Ко в гневе, а дюжина железных латников вокруг него держит оружие наготове, будто вот-вот пустят его в ход. Окинув взглядом А Шо в алом плаще и плачущего на земле ученого, он спросил: «Вэй Ко, что это? С чего бы?».
Мужчина по имени Вэй Ко махнул ему рукой: «Юань Жан, не надо объяснений. Мне не нужны объяснения».
«Ты всегда так дерзок», — Сяхоу Дунь убрал улыбку, озадаченный.
Не обращая внимания на явное неудовольствие собеседника, Вэй Ко указал на А Шо: «Я забираю этого человека».
Цинь Шао подошел, помог подняться ученому, глядя на глубокий рубец на его лице, и с крайней неохотой произнес: «Эта лагерная девка осквернила своей кровью меня, полководца...».
Случайно оброненные слова оскорбили собеседника; наступить на хвост тигру чревато последствиями. Вэй Ко мгновенно пришел в ярость, багровый от гнева, он рванул к Цинь Шао, вскинул плеть и принялся хлестать по лицу. Звонкие удары не смолкали некоторое время. Цинь Шао, ошеломленный градом оплеух, ползал на карачках, пытаясь уклониться.
Тот осмелился уклоняться — тигр разъярился пуще, принялся пинать Цинь Шао, не переставая хлестать плетью.
Сяхоу Дунь не вмешивался; он стоял в стороне и холодно произнес: «Лю Гуй, Лю Вэй Ко, ты должен мне объяснение».
Лю Гуй, совершенно не реагируя на упрёк, вернулся к А Шо. На лице его была любезность, речь звучала мягко: «Кто пришёл с тобой? Скажи старшему брату, и мы пойдём вместе».
Это он явился на выручку в Бочэн. За мягким тоном угадывалось нечто скрытое. Интуиция подсказывала А Шо, что это — сильное желание убивать. Он покачал головой человеку, назвавшемуся старшим братом: «В пути умерли; я один».
«Правда? Я знаю, ты обманываешь. Ты всегда любил шалить. Я не сержусь. Скажи правду». — Тот же мягкий тон, та же угадываемая скрытая жажда убийства.
А Шо снова покачал головой: «Умерли. Тела — позади, я покажу».
Сяхоу Дунь помог Цинь Шао подняться, отряхнул пыль с его одежды, вздохнул и тоже пошел следом, на некотором отдалении. Толстяк из повозки тоже выбрался — неизвестно когда; он шёл молча, улыбаясь, и не сводил глаз с А Шо.
Лю Гуй тщательно осмотрел холодное тело Яэр: «Только она одна?».
«Ещё один умер в дороге».
Послышалось скрип-скрип — это, хромая, подошла женщина в деревянных башмаках. Она была вся надутая, но, увидев Цинь Шао, тут же напустила на себя улыбку. Увидев роскошную парчовую одежду толстяка, она покачнулась, рот растянулся до ушей, с лица посыпалась белая пудра, в уголках глаз пролегли глубокие морщины. Она низко поклонилась и проворковала с придыханием: «Господин, господин».
А Шо кинулся первым и со всей силы врезал кулаком ей по лицу. Раздались крики, но никто не помешал. Он бил до тех пор, пока женщина в деревянных башмаках не затихла, распластавшись на земле как дохлая собака. Тогда А Шо, с растрепанными волосами, поднялся и огляделся. Увидев на поясе у Лю Гуя кольчатый меч, он шагнул и потянулся к нему, дёрнул раз-другой, но вытащить не смог.
Лю Гуй положил ладонь на рукоять и легонько покачал головой. Затем обратился к толстяку в парче: «Занимайся своим делом».
Тот послушно кивнул, с сожалением покосился на А Шо и, посмеиваясь, отправился обратно в лагерь вместе с Сяхоу Дунем и остальными.
Когда все разошлись, Лю Гуй сделал знак, чтобы стража тоже отошла подальше. Он провел рукой по лицу А Шо и тихо проговорил: «Я ждал тебя несколько дней, не видел — и думал, что ты уже ушёл навсегда».
Он аккуратно расправил спутанные пряди волос А Шо, но его взгляд вдруг стал резким. Он занёс ногу и с силой пнул А Шо в живот, затем выхватил плеть и принялся ожесточённо хлестать по спине: «Позор! Почему ты не умер? Почему не умер?!».
А Шо не вскрикнул и не заплакал; он упёрся руками в землю, позволяя себя пороть. Хлёсткие удары постепенно стихли. Лязгнула сталь — из ножен вылетел кольчатый меч и упал наземь перед А Шо. Шаги удалились. А Шо поднял меч — клинок излучал холодный блеск, это была отличная секира для убийства; он понял, что ему предлагают перерезать себе горло.
«Ну и дурак», — подумал он про себя. «Побил, обругал — и хочет, чтобы я сдох. С какой стати? Если бы я хотел умереть, не дожил бы до сих пор. Ты вон какой здоровый, в железе, — если уж зарубишь, так тому и быть, я смирюсь. А чтобы самому на себя руки наложить — ни за что. Никогда. Пусть меня осуждают, поносят — мне плевать. Плюнут в лицо — обсохнет, и ладно. В народе говорят: наглый боится упёртого, упёртый — бесстрашного, бесстрашный — бесстыжего. Я буду бесстыжим. Как хотите!».
От этой мысли его охватила дерзкая удаль, и он не сдержал смешка. Тело дрогнуло, раны от плети отозвались болью. А Шо беззаботно выставил меч перед собой и глянул сквозь лезвие на женщину в деревянных башмаках. Теперь, когда у него в руках сталь, лучше бы сначала хорошенько приложить эту бабу. При этой мысли он задрал голову и разразился хохотом, громким и протяжным.
За спиной послышались торопливые шаги; ногой вышибли у него меч, и А Шо отлетел в сторону, стукнувшись головой оземь, из глаз посыпались искры. Следом его подхватили и прижали к себе крепкие руки. А Шо стало нечем дышать, он замолотил по холодной броне. На ухо ему, всхлипывая, твердили: «Прости, я не прав! Бей меня, бей!».
А Шо мысленно чертыхался, глаза его закатывались; хорошо, что его вовремя отпустили. Не обращая внимания на то, что слёзы и сопли текут в рот, А Шо хватал воздух ртом. Его собеседник, плача, дрожащим голосом спросил: «Поклянись, что больше не умрёшь! Поклянись!».
А Шо отдышался, в глазах всё ещё стояла пустота: «Я есть хочу. Мясо есть?».
Лю Гуй не выдержал, зарыдал в голос и снова крепко обнял А Шо. Удушье вселяло в душу отчаяние, и тот выдавил из горла жалобный хрип.
Женщину в деревянных башмаках со страху и от побоев вырубило, а когда очнулась, оказалась связана по рукам и ногам и прикручена к краю повозки. Лю Гуй при всех отвесил Сяхоу Дуню глубокий поклон: «Прости за недавнюю дерзость. Надеюсь на великодушие, Юань Жан».
Сяхоу Дунь с холодным лицом отступил в сторону — формально принял извинения, но в душе их не принял. Лю Гуй не обратил на это внимания; он вскочил на коня и уехал из лагеря вместе с воинами.
«Ты только что прибыл, не знаешь обстановки; нельзя было отпускать его просто так», — Цинь Шао, ощупывая рубец от плети, сказал с недовольством, словно с упрёком обращаясь к Сяхоу Дуню.
«А что было делать? Да разве ваша гнилая солдатня устоит против гвардейцев чэньского князя?» — Сяхоу Дунь развернулся и пошёл обратно, но остановился и обернулся: «Он со мной ничего не сделает. Скажи лучше, сможешь ли ты выжить?».
Цинь Шао, побагровев от гнева, схватил Сяхоу Дуня за рукав: «Неужели он посмеет ворваться в лагерь? Где же закон?!».
Сяхоу Дунь вздохнул и сказал с расстановкой: «Закон?! Он больше десяти лет мотался за Великой стеной, промышлял кровавым ремеслом. Радуйся, что он не привёл свою личную дружину».
В лагере воцарилась тишина. Цинь Шао стоял у ворот один и рыдал, не в силах произнести ни слова; на лице его глубокий шрам алел, словно красная змейка, и извивался в такт всхлипываниям — то тихо, то судорожно.
А Шо, укутавшись в просторный плащ, сидел в повозке, скрестив ноги. Он откинул занавеску, выбросил обглоданную собачью кость, принял из рук сидящего напротив толстяка шёлковую тряпицу, вытер лицо и кивнул в знак благодарности. Толстяк как-то странно смотрел; он с улыбкой разглядывал ноги А Шо, видневшиеся из-под полы.
«Чего вылупился?» — А Шо поспешно замотал ноги полой.
«Молочным пахнет».
«Чушь!».
«Я — Вэньянский хоу, госян Пиньюаня. Ваш старший брат — мой подчинённый, самый прямой начальник. Впредь тоже будешь звать меня братом. Я разрешаю только тебе, одной женщине, называть меня братом». — Толстяк самодовольно надулся, но когда дошло до «называть братом», лицо его стало серьёзным, будто клятву давал.
Договорив, он ухватил А Шо за ногу и принялся мять: «Гляди, какие ледяные! Батюшки-светы, что за напасть!».
Видя, что А Шо лишь кривится, но не противится, толстяк осмелел и притянул ступню к себе на колени, забавляясь: «И не думал я, что такие маленькие да гладкие, хе-хе-хе».
А Шо почувствовал, как по коже побежали мурашки от отвращения. Хотя такое поведение было вполне понятно, но когда жертвой становишься сам, то невольно тошнит: «Потрогал — и хватит, что ты привязался?».
Он с силой попытался выдернуть ногу, но толстяк крепко держал её обеими руками, притягивая к себе. В тот самый миг, когда они мерились силой, занавеска откинулась, и внутрь заглянул Лю Гуй. Он увидел разъярённое лицо А Шо и похотливую физиономию толстяка и мигом смекнул, в чём дело. С ревом он выволок толстяка из повозки.
Упав наземь, толстяк увидел перед собой колотящуюся бронзовую булаву, лицо его перекосилось от страха, и он, не обращая внимания на зрителей, бухнулся на колени и принялся бить поклоны: «Старший брат, пощади! Пощади!».
«Да что ж ты неймёшься, пёс!» — выпалил Лю Гуй и тут же понял, что неудачно выразился: все они родня, обругав его, он оскорбляет весь императорский клан.
От злости он выхватил плеть и занёс руку для удара, но толстяк перепугался и заорал благим матом: «Матушка, спаси! Матушка, спаси меня!».
Мачехой толстяка была тётка самого Лю Гуя — бабка властная, и её имя возымело действие; занесённая плеть так и не опустилась. Как раз подошёл А Шо, и лицо Лю Гуя снова налилось гневом. Толстяк, заметив, что плеть всё же опускается, слегка расслабился и с горькой миной жалобно взмолился: «На сей раз можно поменьше? А?».
«Ладно, проехали», — сказал А Шо, заметив, что у дороги стоят несколько молодых деревьев. Он подошёл к старшему брату и легонько отвёл его занесенную руку, указывая на привязанную к повозке женщину в деревянных башмаках: «Привяжи её к дереву».
Толстяк с облегчением вскочил, лицо его прояснилось; он упёр руки в бока и принялся тыкать пальцем в стражников: «Ты, ты, и ты! Живо! Глухие, что ли?».
Заметив, что А Шо смотрит на бронзовую булаву, Лю Гуй улыбнулся и протянул её: «Говорят, она по праву твоя. Я хотел отдать в повозке, но застал это ничтожество».
Женщина в деревянных башмаках была привязана к дереву; густые волосы накрутили на ветку и завязали узлом. Она в ужасе смотрела, как А Шо с булавой в руке медленно приближается.
«Почему?» — спросил А Шо.
«Пощади, пощади меня!».
«Отвечай, почему», — А Шо влепил ей пощёчину.
«Я просто хотела, чтобы она выносила за мной ночной горшок, а этот щенок пырнул меня ножом!».
А Шо пришёл в бешенство и со всего маху саданул кулаком женщине в зубы. Та закашлялась, выплюнула зуб и забормотала сквозь сжатые губы: «Умоляю, пощадите!».
А Шо стащил с неё деревянные башмаки и взял их в руки: «Выбирай один».
Не дожидаясь ответа, продолжил с насмешкой: «Не надо. Оба сразу».
Он сломал у башмаков зубцы, изо всех сил врезал женщине кулаком под дых и обе туфли разом засунул ей в открытый рот. Потом посмотрел, остался недоволен, ухватил башмаки и толкнул внутрь; бо́льшая часть сандалий насильно втиснулась в горло. Женщина вытянула шею, издала горлом «ух», и глаза чуть не вылезли из орбит.
А Шо наконец удовлетворённо кивнул, обеими руками взялся за рукоять булавы, прицелился женщине в живот и заехал со всей дури. Твёрдое столкнулось с мягким — раздался глухой странный звук. Живот женщины мгновенно ввалился, всё тело согнулось дугой. Голова резко подалась вперёд, волосы со лба вместе с кожей головы оторвались, оставив кровавое пятно.
Глядя, как женщина закатывает глаза, А Шо поднял молот, прицелился в ноги и несколькими ударами раздробил их. Два хруста — женщина от боли пришла в себя. Нечленораздельные рыдания смешались с бордово-красной пеной, которая сочилась изо рта и ноздрей.
Весенний ветер ласкал, на ветвях набухали почки. Красные струйки мешались с белой пеной, в зловонии чувствовалась легкая сладость. А Шо медленно обвёл взглядом всё вокруг и всё больше пьянел: «Как красиво! Как красиво!».
«Старший брат, это Шо Мэй? Не ошибись, не ошибись», — толстяк, глядя на побледневшего Лю Гуя, от страха повалился на землю и не мог перестать дрожать.
А Шо мотнул головой, вытащил изо рта женщины деревянные башмаки — белые лямки стали тёмно-багровыми от крови. Отряхнув с них нечистоты, он не глядя натянул их на собственные ноги. Не обращая внимания на изумлённую толпу и давящегося рвотой толстяка, он снова взмахнул булавой и принялся бить её по рёбрам — то слева, то справа. Хрустело, трещало. Кровавая пена изо рта женщины потекла ручьём, потом хлынула фонтаном. Спустя время мягкое, нежное тело превратилось в кашу, смешанную с кровью и грязью. Женщина затихла; дыхание стало едва заметным, лишь глаза бегали за булавой.
А Шо выпрямил её голову и тихо проговорил: «Не дёргайся. Сейчас всё пройдёт».
Женщина поняла, что судьба её решена, что настал окончательный приговор. Она уже не шевелилась, ожидая избавления. Перед её взором мелькал образ булавы. Она из последних сил всхлипнула, чтобы оставить память: некогда в мире жила несчастная.
Отряд снова двинулся в путь. О том, что случилось, стражники, конечно, помалкивали, чтобы не навлечь беду. Ни один человек в здравом уме не стал бы болтать. Теперь предстояло вернуться в княжескую ставку. Но в военном лагере бывают только женщины одного сорта, да к тому же Чэньский князь не допускал подобных женщин в своём лагере, не разрешал и семейных.
После пережитого Лю Гуй ни за что не выпускал А Шо из виду. В конце концов он придумал нехитрый выход: пусть А Шо сменит личность, чтобы продержаться до поры. Даже если бы Цинь Шао или кто-то из обозников разболтал, это бы не страшно: к тому времени, как весть разнесётся, у А Шо будет уже другое имя. Потом, вернувшись в Чжуншань, он может взять своё опять. Сейчас везде такая неразбериха, до слухов никому не будет дела — бояться нечего.
«С этих пор ты — Лю Янь из Луго. Луго, запомни, Лю Янь из Луго». Увидев, что А Шо кивнул, Лю Вэй Ко продолжал наставлять: «В Чжуншане всё просто. Зимой второго года Чупин ты вышла замуж, нет — была удочерена. В Луго в прошлом году бушевали Жёлтые повязки, многие погибли; в Луго ты пробыла недолго, никто тебя не знает — вполне правдоподобно». Закончив, он всё же беспокоился и повернулся к толстяку, уставившись на него: «Сойдёт?».
«Сойдёт, сойдёт», — толстяк всё ещё не оправился от пережитого ужаса и тупо кивал.
«Тебе только в прошлом году исполнилось пятнадцать, ты ещё молода; то, что нет усов и взрослого имени, — нормально; не волнуйся», — Лю Гуй погладил бороду и задумчиво посмотрел на живот А Шо: «Боюсь только, что вдруг...».
«Прошлой ночью была кровь», — понял А Шо, о чём говорит брат, и с тревогой спросил: «А если настоящая Лю Янь меня разоблачит?».
«Кровь, значит, Сяоянский хоу...» — Лю Гуй не обратил внимания на последние слова сестры; он лишь сожалеюще вздохнул. Жаль, что у Сяоянского хоу было несметное богатство, и времени как раз хватило бы — пусть даже от другого; главное, сестра настаивала бы, что это посмертный сын Сяоянского хоу, тогда бы остался наследник, можно было бы получить поместья и жить припеваючи. При этой мысли он покосился на толстяка, и у него родилась мысль, но, взглянув ещё раз, он лишь покачал головой и вздохнул.
Толстяк, разумеется, не знал, что задумал Лю Гуй; он встрял в разговор: «Ты и есть настоящая Лю Янь. Среди ровесников нет тёзок. Иероглиф Янь больше никто не носит».
«Не волнуйся, этот олух только что вернулся из Чанъаня с докладом; другого умения у него нет, зато родословные он знает назубок», — Лю Гуй, услышав слова толстяка, перестал размышлять о своём.
Почувствовав похвалу в свой адрес, толстяк оживился: «Я метил в Главу императорского клана, так что родословные выучить — дело святое! Государь, сам государь пожаловал мне титул Вэньянский хоу!» — довольный, он выпалил это, но, встретившись взглядом с А Шо, сник.
«Я — Лю Янь из Луго. Единственная Лю Янь на всём белом свете». — А Шо бормотал это себе под нос, будто клятву или сделку. Никто не заметил, что в этот момент небо над повозкой нахмурилось: тучи спиралью сгустились к центру, и в центре образовался огромный водоворот. Cквозь тучи промелькнул радужный свет; через несколько вздохов водоворот исчез, и всё снова успокоилось.
Старший брат вышел, в повозке остались только толстяк и Лю Янь. Толстяк, опустив голову, жался в уголке, но место было тесное, и они сидели в двух шагах друг от друга.
Чувствуя страх толстяка, Лю Янь вдруг захотелось подурачиться. Она развалилась, закинув ногу на ногу, и принялась раскачивать деревянный башмак на ноге перед глазами толстяка.
Тот с ужасом смотрел на окровавленные башмаки, отвёл взгляд, сдерживая тошноту, и пролепетал: «Тебе это идёт?».
«Великоваты», — ответила Лю Янь и тут же поняла, что он имел в виду не то, подходят ли башмаки по размеру, а то, что она дразнит его, покачивая окровавленной обувью.
«Как тебя зовут?» — Лю Янь убрала ноги и села.
«Лю... Лю Вань. Цзы... цзы...» — толстяк, увидев, что Лю Янь поднимается и медленно приближается, задрожал от страха и отвращения, губы его тряслись, лицо побелело.
Лю Янь наклонилась, схватила толстяка за ворот и подтащила к себе. Вглядываясь в его полные слёз глаза, она медленно исказила лицо: «Теперь всё иначе. Если я захочу, ты дашь; а если я не захочу, а ты посмеешь...» — она мотнула головой в сторону бронзовой булавы. Лю Вань закивал, как курица, клюющая зерно; его покорный, трусливый вид полностью удовлетворил Лю Янь. Она откинулась обратно и снова закинула ногу на ногу, окровавленным башмаком натирая ему щёку.
«Вкусно?».
«Вкусно», — толстяку хотелось плакать, но он не смел.
Полежав немного, Лю Янь не почувствовала облегчения; напротив, ей стало мерзко от собственного поведения: «Сама не знаю, что со мной. Кажется, это не я. А прошлое — всё смутно, ничего не помню».
«Скажи, это, наверное, гормоны? Эй, я к тебе обращаюсь», — Лю Янь пнула толстяка. Тот от пинка взвизгнул и сжался ещё сильнее.
Она разозлилась на его трусость и ещё больше — на своё непонятное состояние. Только что вылетело слово «гормоны»; она часто говорила нечто подобное, не зная толком, что это значит.
Она грубо задрала лицо толстяка и указала на башмак: «Кусай!».
Тот, закусив губу, с мучительным выражением вцепился зубами в башмак. Лю Янь повернулась на бок: «Я вздремну. Посмей только разжать — убью».
Слушая, как она потихоньку засопела, Лю Вань с трудом сдерживал обиду. Откуда ему знать, кто такие гормоны? Кем бы они ни были, ему-то что? Он — Вэньянский хоу; если не сказать, что начитан и владеет воинским искусством, то уж точно набит знаниями и недурён собой. Единственный недостаток — жадность до денег и до женщин. Но кто же не жаден? Кто не любит женщин? Это — галантность, добродетель, свидетельство силы. Прежде многие красотки сами напрашивались на знакомство; а сегодня, с чего-то пошло не так, позарился на эту, и вот — пал ниже травы, и баба его унижает.
Машинально он немного глубже засунул башмак, чтобы удобнее было держать, — и это невольное движение вызвало приступ отчаяния. Жгучий стыд захлестнул душу; плакать хотелось, но он боялся всхлипнуть — как бы не разбудить это исчадие. Хотя, казалось, она спит крепко, будто давно не знала спокойного сна. Но всё равно он не решался издавать громких звуков. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться от холода внутри, и, задыхаясь, запрокинул голову, давая волю слезам, которые текли по щекам.