Тем временем Ши Лу ушёл, а остальные продолжали пировать. Цао Цао то и дело поднимал бокал, приветствуя Лю Ваня, явно желая сблизиться с этим изворотливым канцлером Пинюаня. Лю Вань был вне себя от радости. Ещё во время похода Лю Гуй говорил, что если удастся наладить связи с Цао Цао, то это будет равносильно тому, чтобы примкнуть к Юань Шао, и тогда княжество Пинюань обретёт могущественную опору. Тогда он терзался сомнениями, не зная, как привлечь к себе внимание, а теперь, похоже, удачу нельзя заставить прийти силой: она сама явилась на порог, когда её вовсе не ждёшь.
Княжество Пинюань было одной из богатейших земель к северу от Хуанхэ. Оно славилось не только развитым земледелием и многолюдностью, но и тем, что было узлом водных и сухопутных путей, центром торговли, воротами из Ючжоу и Цзичжоу в Цинчжоу, а также главным поставщиком военного снаряжения для Цинчжоу. И Гунсунь Цзань, и Юань Шао нацелились на Пинюань. Чтобы удержаться здесь, Лю Ваню нужно было найти большое дерево, на которое можно опереться. Гунсунь Цзань происходил из незнатной семьи, и Лю Вань сразу же его отверг. Как говорится, у них разные пути, разные устремления — лучше довериться Юань Шао.
Во-первых, оба принадлежали к знатным и влиятельным родам, оба были чужаками в этих краях, поэтому у них было много общего, они понимали друг друга с полуслова. Во-вторых, Юань Шао был весьма терпим к родовой знати, будь то местные или пришлые, — все могли рассчитывать на его искреннее расположение. Лю Вань был уверен, что благодаря своему происхождению он сможет добиться особого отношения Юань Шао, и не боялся, что у него нет войска. Юань Шао боролся за интересы знати, а значит, ему достаточно было иметь армию, а я, Лю Вань, мог бы охранять для него Пинюань — разве это не прекрасно?
Он уже предвкушал блестящее будущее, как вдруг вбежал запыхавшийся и вспотевший Лю Гуй. Он сложил руки в почтительном поклоне перед Лю Чуном и сказал:
— Великий князь, Лю Янь попала в плен.
Все опешили. Кто такая Лю Янь? Кто её пленил? Разве враги не разбиты и не обращены в бегство?
Лю Гуй перевёл дух и продолжил:
— Лю Янь повела отряд в засаду на сюннуских разъездных всадников, но по неосторожности, по неосторожности сама попала в плен. Прошу Великого князя немедленно отправить войска на выручку.
— Сколько сюнну? — услышав, что поблизости появилась сюннуская конница, встревожился Ло Цзюнь.
— Говорят, что, что, что один-единственный всадник.
Наступила тишина. Все замерли в молчании. Лю Чун как ни в чём не бывало продолжал пить, не выказывая никакой реакции, и остальные, разумеется, тоже не решались заговорить. Лю Гуй подождал немного, затем повернул голову и уставился на Лю Ваня, ища поддержки.
Лицо Лю Ваня посинело. Почему именно Лю Янь умудрилась вляпаться в историю? Зачем тебе понадобилось устраивать засаду? Ты повела отряд, чтобы напасть на одного-единственного отставшего сюннуса, а в итоге сама попала в плен. Просто слов нет. Какой позор!
Лю Гуй был человеком зрелым и осмотрительным, за всё брался основательно: вёл счета, прокладывал маршруты, распределял людей — ни о чём не нужно было беспокоиться. К тому же умел чертить карты, что было секретным искусством, закрытым для посторонних. Он всегда поучал Лю Ваня, но при этом всегда оказывался прав, так что даже возразить было нечего. А ты, Лю Янь, — непонятно, как так вышло: вы родные брат и сестра, от одних родителей, а разница во всём — и во внешности, и в поведении — огромная.
Неужели ты не могла вести себя смирно и ждать, пока выйдешь замуж за кого-нибудь? И как только, будучи такой никчёмной, ты умудрялась ещё и надо мной издеваться? Вот и пришла расплата, получила по заслугам. Так тебе и надо! Но и не вмешаться нельзя: хотя бы ради Лю Гуя. Ладно, будем считать, что я плачу добром за зло. Что поделать, я же человек учёный.
Лю Вань поправил одежду и шапку, поднялся с посиневшим лицом и видом человека, который скорбит о загубленном таланте. Сложив руки, он произнёс:
— Умоляю Великого князя немедленно отправить спасательный отряд.
Лю Чунь опустил чарку и взглянул на Ло Цзюня. Ло Цзюнь указал на одного из цзюньвэев, сидевшего в самом конце. Тот понимающе кивнул, поднялся и пошёл в военный лагерь — собирать своих людей для поисков.
Тем временем Цао Цао выслушал шёпот Цао Чуня и, взглянув на Лю Ваня, решил отплатить ему за услугу:
— Раз уж подчинённый маркиза Вэньяна, э-э, угодил в плен, вместе с воинами нашего округа, выступившими в поход, то и наш округ должен помочь.
Цао Чунь широким шагом подошёл к Лю Гую:
— Я пойду с тобой.
Лю Гуй узнал Цао Чуня и поспешил поклониться, благодаря.
Лю Гуй и Цао Чунь уже подошли к воротам и собирались уходить, когда Лю Вань, скрежеща зубами, сперва поклонился Цао Цао, а затем отвесил глубокий прощальный поклон Лю Чуну. Дойдя до дверей и услышав доносящийся из-за спины шум пира, Лю Вань на мгновение заколебался, затем резко топнул ногой и крикнул вслед уходящим:
— И я! И я с вами!
Лю Янь сидела в шатре, растирая живот. Она и не думала, что эта женщина страдает от менструальных болей. Боль, идущая изнутри, была куда сильнее, чем от ударов плетью. Невыносимо, а поделать ничего нельзя, и оттого, совсем обессилев, она могла лишь постанывать.
Она украдкой взглянула на стоящего позади молодого сюннуского воина. Он был примерно её возраста, с детским лицом и мощным телосложением. Она собиралась устроить ему засаду, а в итоге он сам её схватил и привёз сюда. Сначала воин думал, что Лю Янь ранена: время от времени подходил и ощупывал её, но, не найдя никаких внешних повреждений, в конце концов перестал обращать на неё внимание.
Боль делала Лю Янь ещё более удручённой. Если бы она началась раньше, разве стала бы она нападать на него? А что касается засады: она до сих пор не могла понять, почему та провалилась. Он был один, без свиты, а у неё с обеих сторон были и копейщики, и лучники — численное превосходство было на её стороне, так почему же не вышло? Сейчас она в лагере сюнну, повсюду сюнну — о побеге не могло быть и речи. Взять хотя бы этого: и то она не могла с ним справиться. Чем больше она об этом думала, тем тяжелее становилось на душе. И чем тяжелее становилось на душе, тем меньше она понимала, что произошло.
Надо сказать, что Лю Янь и два копейщика, обшарив поле боя после сражения, собрали немалую добычу: две головы командиров отрядов, почти невредимые железные доспехи, несколько шёлковых одежд, больше сотни медных монет, примерно четыре куска потрёпанного шёлка и мешок проса. Сначала проса было и того больше, но вьючная лошадь и так была нагружена до предела, так что пришлось смотреть, как остальное забирают другие.
Поле боя уже дважды прочесали большие отряды, так что из оставшихся черепков и кувшинов она собрала больше всех. Однажды она чуть не подралась с другой группой из-за небольшого куска шёлка. Никто не хотел уступать, дело шло к кровавой стычке, но тут один из копейщиков вовремя выкрикнул имя Сяхоу Дуня — и противник тут же ретировался.
Вспомнив, с каким подобострастием Сяхоу Дунь относился к князю Чэнь, Лю Янь решила не церемониться и стала всем подряд говорить: я — сын князя Чэнь. Неважно, что думали окружающие: что она действительно сын князя Чэнь или что она действует от имени сына князя Чэнь, — главное было запугать, а если не выйдет — то и плевать. Если противник не боялся князя Чэнь, значит, у него была более весомая поддержка, и тогда пусть забирает всё себе. В то время титул князей империи Хань действовал безотказно. Солдаты, заслышав имя князя Чэнь, начинали бояться, хоть и бормотали себе под нос что-то вроде молокосос, зелёный ещё, и сконфуженно отходили.
Те два копейщика отказались от шёлка, зерна и голов: когда они находили связки медных монет, то сразу же сдавали их. Если монет было немного, Лю Янь оставляла их себе в награду, чем приводила их в неописуемый восторг. Если бы они забрали шёлк, зерно и головы себе, то командиры или начальники отрядов тут же отобрали бы их у них, и они трудились бы впустую. Большие связки монет они тоже боялись украсть: их сковывал страх перед именем сына князя Чэнь. Вдруг Лю Янь, увидев это, не скажет ничего сейчас, а потом донесёт? Тогда плётки было бы не избежать, а то и головы лишиться. А так, получив немного разрозненных медяков, они были вполне довольны. У простых солдат никогда не было возможности выбиться в люди, и, может быть, в следующий раз именно они будут валяться на земле, обобранные до нитки.
Лю Янь стало немного жаль их, когда она увидела, как они тащат на себе шёлк. Эта поклажа была чертовски тяжёлой. Она приказала навьючить трофеи на лошадь, а на обратном пути пошла пешком вместе с двумя копейщиками. Пусть и устала, зато все были довольны.
Вокруг там и сям виднелись возвращавшиеся в одиночку или группами солдаты — всё это были люди с некоторыми связями, которые прихватили с собой подчинённых, чтобы либо для себя, либо для своего начальства подобрать кое-какую добычу, оставшуюся после разграбления. То и дело из ям и кустов выглядывали мужчины, женщины и дети в лохмотьях. Большая армия была как тигры и львы, что пожирают большие куски; Лю Янь и её люди были как гиены и грифы, что доедают остатки; а эти старики и дети-беженцы были всего лишь бактериями, что подбирают окровавленную шерсть и перерабатывают испражнения и мочу.
Когда наступала ночь, безмолвная и тоскливая, и убедившись, что опасные хищники насытились и ушли, старики и дети, мучимые голодом и холодом, тихонько выползали на поле брани, чтобы подобрать упавшие в землю зёрна риса, обрывки одежды и обуви с мёртвых. Разбитые заграждения и повозки шли на растопку, чтобы согреться заодно сварить лошадиные головы и копыта, в которые, скорее всего, примешивалось и человеческое мясо. Благодаря этим отбросам семья могла продержаться ещё несколько дней и, возможно, живой дойти до княжества Чэнь.
Те, кто знал друг друга, невольно держались вместе. Гиены и грифы постепенно разделились на несколько групп. У Лю Янь не было знакомых, но весть о том, что сын князя Чэнь обдирает трупы, уже разнеслась, и несколько групп собрались вместе, возможно, чтобы понаблюдать за сыном князя Чэнь, который занимался таким делом, и в будущем было о чём посудачить.
Люди шли, расстояние между группами увеличивалось, и вскоре они потеряли друг друга из виду. Кто-то зоркий заметил, что далеко позади, то появляясь, то исчезая, следует одинокий сюннуский всадник. Тот, казалось, нисколько не интересовался людьми Лю Янь и даже дважды обгонял их. На развилках они выбирали разные дороги, но вскоре снова видели друг друга, значит, общее направление у них совпадало. Все решили, что всадник, скорее всего, просто едет по своим делам: возможно, это разведчик, а может, направляется в Чанъюань проверить, куда движется большая армия.
— Ваша милость, не прихлопнуть ли его? — спросил один из командиров отряда.
— Всего один всадник, нас много. Если устроить засаду, может, и возьмём живьём, — поддержал его другой дюжий мужчина в железных доспехах.
— Если лошадь добудем, награда будет больше. У меня есть лук, давайте попробуем, — сказал ещё один крепкий детина, явно более заинтересованный в коне, потому что лошадь всегда стоила дороже человека.
Лю Янь, по правде говоря, не собиралась связываться с тем сюнну. Её больше беспокоило, как она будет отчитываться за то, что, прикрываясь именем князя Чэнь, обирала трупы. Всё-таки она, законная отпрыск императорской фамилии, заставила своих людей заниматься мародёрством. Хотя за это и не казнили, но князя Чэнь она бы настроила против себя окончательно. К тому же свидетели разошлись в разные стороны, и как теперь найти их, чтобы заткнуть рот?
Лю Янь готова была рвать на себе волосы от досады. Но сейчас ситуация была иной. Поймать живого сюнну и зарезать на глазах у всех — это было почётно. В любом случае, это лучше, чем вернуться с пустыми руками. Никто не посмеет отнять у неё эту заслугу, а кто попробует — тому голову с плеч, и что? Мало того, что это сможет сгладить скандал с мародёрством, так ещё и прибавит славы князю Чэнь. А насчёт того, что она выдавала себя за его сына? Молчи, не болтай лишнего. Под сыном князя Чэнь я подразумеваю домочадца, члена семьи. Я потомок чжуншаньского Цзин-вана, усыновлённый в Лу. Маркиз Вэньян может это подтвердить. Я истинный член императорского клана. Назваться домочадцем — это, возможно, и не совсем правильно, но большой беды в этом нет. Я вызвалась служить дяде в качестве слуги — разве это кого-то касается?
Лю Янь твёрдо решила действовать. Она велела всем быть внимательными к густым зарослям по пути, чтобы, когда всадник окажется позади, устроить ему засаду. Тут как раз один командир отряда сказал, что хорошо знает эти места. По его словам, в трёх ли отсюда пересекались две дороги. К северу от дороги был холм, поросший буйной растительностью, а к югу, параллельно дороге, текла река Пухэ. Хотя сюннуский всадник и был на коне, при виде целого отряда вооружённых людей он, разъезжая, наверняка будет их объезжать стороной. К тому же дорога, по которой шли мы, была короче, так что мы успеем устроить засаду.
Все сочли это разумным. Нескольких воинов оставили вести вьючных лошадей и поклажу обратно в лагерь, а остальные человек двенадцать поспешили вперёд, чтобы подготовиться. Холм тянулся вдоль дороги на добрую сотню метров. Подъём был не очень высоким, но довольно крутым, и только в одном месте он был положе, так что туда можно было подняться верхом. Река на юге текла медленно, шириной метров пять-шесть, глубиной по грудь. Дно было покрыто густой грязью, так что, если попытаться переправиться верхом, конь неминуемо увязнет. Место действительно подходило для засады.
Если перекрыть дорогу с обеих сторон, то всаднику останется либо скакать на север, на пологий склон, либо переправляться через реку. В любом случае он потеряет скорость, и тогда три-пять человек смогут накинуть на него аркан или достать ручными топориками и стащить с лошади. А если не выйдет, есть ещё лук со стрелами. Кавалерист, лишённый скорости, много теряет в боевой мощи, и если на него наброситься всем скопом и вступить в ближний бой, он точно не сможет уйти.
Общий план был готов, но требовались ещё детали. Все посовещались и приняли надёжное решение. Устроить западню: на дороге, по которой он мог бы скрыться, выкопать несколько десятков неглубоких ямок — не слишком глубоких, чтобы конь споткнулся. Если всадник попытается бежать этой дорогой, он непременно попадётся в ловушку. Крепкий мужчина с луком решительно возражал, говоря, что ямки переломают лошади ноги и хромая лошадь будет гроша ломаного не стоить. Однако он не мог предложить ничего лучше и, глядя, как несколько воинов копают ямы, с досады сидел на корточках и тёр руки.
На дороге, откуда должен был появиться всадник, спрятались восемь копейщиков и тот лучник, что возражал против ям. Когда сюнну проедет мимо, они выйдут и перекроют ему путь назад. Если он рискнёт повернуть обратно, получит стрелу в лицо. Копейщики выдвинутся вперёд, и если он замешкается, получит ещё одну стрелу. Задержать его, одного всадника, на несколько минут, а тем временем подойдут остальные и сообща скинут его с коня. Если же он не пойдёт назад, а решит подняться на холм, это ещё лучше. На единственном пологом подъёме уже засели в засаде пятеро, а на склоне натянуты две верёвки, чтобы свалить его с ног. Если не споткнётся — задержат и будут ждать остальных. На ровном месте у него есть скорость, но на подъёме — нет.
Можно было не беспокоиться о южной реке. Он ведь не знает, насколько она глубока и можно ли её перейти вброд. К тому же дно покрыто грязью. Пусть она неглубока, но по меньшей мере коню будет по грудь, а в грязи лошадь будет двигаться медленнее человека. На всякий случай приготовили двух копейщиков. По общему совету Лю Янь поставили на это безопасное место: она должна была выскочить, когда те, кто перекрывает дорогу, поднимут крик, и бежать туда, где всадник войдёт в воду, чтобы преградить ему путь копьём. С юга он не сможет выбраться, а если попытается вернуться, все уже будут на берегу — верная ловушка. Что касается дороги, усеянной ямами, то на неё никого не ставили: если он сумеет прорваться через такое количество ям, значит, на то воля небес, а воле небес противиться не стоит, так что пусть едет, если сможет.
Лю Янь с довольным видом вертела в руках медный молот. Один из солдат, видя, что ей тяжело им размахивать, незаметно сунул ей деревянную дубинку: ведь сыну князя Чэнь не пристало заниматься рукопашной. Лю Янь, однако, считала, что нужно выглядеть внушительно, а что это за вид — с какой-то деревяшкой? В первый раз командуя отрядом, она была особенно осторожна. Она снова и снова прокручивала в голове план и признавала его безупречным. Расставить людей, использовать особенности местности, угадать мысли противника, продумать ходы — её первый бой в роли командира складывался на редкость удачно.
После этого сражения она непременно удвоит награду своим людям, а по возвращении непременно расскажет всем, как доблестно выглядела на поле боя, как заправский полководец. При мысли об этом её охватило небывалое воодушевление. Задрав голову к небу, она растянула рот в улыбке, но не осмелилась громко крикнуть: боялась, что такой совершенной засаде помешает этот крик. Она сжимала кулаки, на глаза наворачивались слёзы, и она не переставала восхищаться собой: воистину единорог нашего времени!
Издалека донёсся стук копыт, который становился всё ближе, а вслед за ним раздался громкий крик. Лю Янь встала и посмотрела на противоположный берег реки. Сюннуский всадник уже натянул поводья и остановил коня. Путь назад ему преградили восемь копейщиков, выставив копья. Сомкнув строй, они медленно наступали, дружно выкрикивая боевой клич, а крепкий детина натянул лук и прицелился во всадника, готовый в любой момент выстрелить.
Лю Янь и те двое с копьями и молотом тоже закричали, подпрыгивая, показывая, что они здесь, и, размахивая оружием, угрожали сюннускому всаднику на той стороне. Теперь его было хорошо видно: детское лицо, без единого волоска, могучее телосложение. На голове — овальный остроконечный меховой колпак с длинными мохнатыми наушниками, которые закинуты назад и связаны. Одежда — короткая безрукавка-безрукавка на меху, без пуговиц, перетянутая на поясе грубой пеньковой верёвкой, открывающая крепкую грудь. Судя по одежде, запах у неё был, кажется, правый.
На коне и на ремнях висели деревянная дубинка, короткий топор, булава, верёвки и ещё какие-то невиданные вещи — всё было увешано. За спиной — огромный лук, а ещё один, чёрный, железный, без тетивы, лежал поперёк конского крупа — прямой, длинный, судя по всему, даже больше того, что за спиной. Два колчана — длинный и короткий; большой был густо украшен металлическими пластинками, которые сверкали на солнце серебристым блеском.
Но самым прекрасным был конь, на котором он сидел. На нём не было никакой сбруи. Он был выше обычных лошадей больше чем на голову, весь лоснился, отливая золотистой чешуёй. Короткая светло-жёлтая шерсть — ни единого пятнышка. Широкая грудь, узкий круп, длинные ноги, прямая шея. Грива и хвост были необычайно густыми, и их цвет становился темнее к кончикам, переходя в тёмно-каштановый. Он двигался не так, как обычные лошади: казалось, он не перебирает ногами, а перелетает с места на место, при этом спина остаётся ровной, а сам он настолько лёгок и стремителен, что, кажется, парит в воздухе.
— Ферганский! Ферганский конь! — завопил детина с луком, как безумный, обращаясь к всаднику: — На холм, на холм! Не езди по передней дороге!
Сюннуский всадник окинул взглядом всё вокруг, не выказывая ни малейшего беспокойства, и вдруг, пришпорив коня, понёсся прямо на преграждавших путь копейщиков. Те застыли на месте, полупригнувшись и выставив вперёд пики, нацелив их на несущегося всадника.
Детина с луком взревел:
— Сдохни!
В ту же секунду пущенная им стрела должна была поразить всадника прямо в лицо.
Расстояние до выстрела было не больше десяти шагов. Но стремительный конь внезапно сделал резкий скачок в сторону, и всадник, глядя наискось, как стрела, свистя, проносится мимо, тут же развернул коня полукругом и ускорил бег, одновременно метнув короткий топор. Тот, описав в воздухе дугу, с глухим звуком вонзился в одного из копейщиков, сразив его наповал. В этот ми