Ночная жизнь Цзинши едва успела накрыть горизонт, а в секции звукозаписывающих студий штаб-квартиры Wensheng Music уже горел яркий свет, словно в полдень. Светодиодные экраны по обеим сторонам коридора транслировали рекламные ролики популярных исполнителей, и их причудливые, яркие образы отражались на начищенном до блеска мраморном полу, создавая резкий контраст с постерами старых пластинок на стенах. В воздухе, помимо металлического запаха перегревающегося звукового оборудования, висел легкий аромат парфюма — фирменного запаха, созданного специально для популярного певца Линь Сяоюя, который пытался перебить им неистребимый дух суеты, царящий в студии.
Внутри самой роскошной студии в глубине блока звукоизоляционная дверь закрывалась наглухо, но это не мешало приторно-сладким звукам песни просачиваться наружу. Линь Сяоюй, одетый в белоснежную толстовку, усыпанную стразами, со светлыми волосами и кастомными наушниками с бриллиантовой крошкой, извивался перед позолоченным микрофоном, исполняя свой новый сингл Ловушка сердцебиения.
— Бейби, люблю тебя, сердце стучит тук-тук, — напевал он. — Сладкий до взрыва, уровень сахара зашкаливает, ты мое сокровище.
Текст, прямолинейный, как признание в любви, был завернут в простую цикличную электронную мелодию, которая, словно связка мыльных пузырей, легко и невесомо кружилась в студии. Он намеренно делал голос тонким и визгливым, добавляя в каждое окончание фраз нарочитый «эффект пузырьков», а дойдя до кульминации, сложил пальцы в форме сердца перед камерой. Его «сладость» во взгляде была точно выверена по сценарию — безупречно, но совершенно пусто.
В соседней аппаратной золотой продюсер Ван Хао сидел за пультом стоимостью в миллион, его пальцы порхали над бесконечными рукоятками и кнопками. Волновые графики на экране были ровными, как детали с заводского конвейера, без единого намека на живой изгиб. Он уставился на показатели уровня сладости и индекса вирусности, нахмурившись, и крикнул в микрофон:
— Сяоюй, давай чуть нежнее! Хвосты фраз растяни на полтакта, добавь молочного, детского кокетства! Посмотри на аналитику: в прошлый раз, когда ты пел в таком ключе, количество комментариев от фанатов выросло на триста тысяч! Сейчас рынок признает только это, показатели продаж значат куда больше всего остального!
Сказав это, он потянулся к стоящему на столе ледяному американо, отпил глоток и снова перевел взгляд на кривую прогноза популярности, в глубине души будучи одержимым только цифрами.
Линь Сяоюй ответил в связь, что понял, глубоко вдохнул, и, когда запел снова, его голос стал сладким, как расплавленный сахар. Даже его движения стали более манерными: поднимая руку, чтобы поправить волосы, он специально демонстрировал бриллиантовый браслет, а при каждом движении бедрами казалось, что он пытается высечь понятие милого питомца в каждой ноте. Песня вырывалась из студии и эхом разносилась по коридору, подобно сгустку нерастворимого промышленного сахарозаменителя.
В этот момент в конце коридора послышались медленные шаги. Старый музыкант Чэнь Цзяньго, с проседью на висках, одетый в застиранную синюю рабочую куртку с потертыми манжетами, не спеша шел вперед, прижимая к груди пожелтевшую тетрадь с нотами. Он был одним из ветеранов Wensheng Music, работавшим здесь еще с девяностых, и своими глазами видел золотую эру, когда студия выпускала хит за хитом. Услышав приторный вой, доносившийся из студии, он резко остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. Его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку, а мутные глаза на миг наполнились печалью, которая тут же сменилась горьким сожалением.
— Эх... — тихо вздохнул старина Чэнь, и в его голосе зазвучало дыхание времени. Он посмотрел на свою нотную тетрадь, обложка которой уже выцвела. Страница, которую он открыл, содержала рукописные ноты произведения Величественный и несравненный. Края бумаги были украшены пятнами от кофе, а рядом с нотами виднелись карандашные пометки с правками — вещь десятилетней давности.
— Десять лет назад еще была Величественный и несравненный, написанная Лу Яньцы, — пробормотал он сам себе, едва слышно, словно боясь потревожить воспоминания. — Меч поднимает снег в Цзянху, кисть опускает горы и реки в картину. В этом тексте каждое слово имело свой характер, а в мелодии каждый поворот скрывал историю. Стоило начать петь, как это пронзало сердце. Многие, слушая ту песню, вспоминали мечты о странствиях в Цзянху, которые берегли в юности.
Он поднял голову и посмотрел на закрытую дверь студии, в его тоне сквозила безысходность.
— А теперь? В ушах лишь этот пустой ширпотреб, сладкий, как пластиковые цветы, пропитанные медом: красиво, но без запаха, а как закончится — сразу забудешь. Ради рейтинга потеряли самое главное — душу и чувства, лежащие в основе музыки. Этот музыкальный мир становится все более суетливым.
Эти слова услышал Чжан Цзе, который как раз проходил мимо с гитарой за спиной. От него еще веяло вечерней прохладой с улицы. Услышав имена Лу Яньцы и название Величественный и несравненный, он внезапно замер, инстинктивно вцепившись в ремень гитары так сильно, что костяшки пальцев побелели. Деревянный корпус инструмента, прижатый к спине, дарил привычное тепло, но это не могло сдержать бурю эмоций внутри. Разве он сам не был в такой ситуации? До того как он встретил Дровосека, компания заставляла его упражняться в пении подобных приторных песенок. Горло словно забивалось сахарной крошкой, но приходилось петь, потому что рынок требует. Лишь исполнив Балладу о лазурном ручье, он по-настоящему понял то, о чем говорил старина Чэнь — силу музыки, проникающую сквозь шум прямо в душу, которая была куда ценнее любых рейтингов.
Чжан Цзе посмотрел на табличку на двери студии: Студия Линь Сяоюя. Он снова вспомнил о Лу Яньцы, о котором говорил старина Чэнь. Старшие коллеги рассказывали, что десять лет назад это имя было легендой, но после выхода Величественного и несравненного композитор внезапно исчез, став таким же загадочным, как и Дровосек. Могла ли быть какая-то связь между Дровосеком и Лу Яньцы? Эта мысль промелькнула на мгновение, заставив пламя в его душе разгореться еще сильнее. Он слегка выдохнул, разжал пальцы на ремне гитары, на которых остались красные следы от напряжения. Расправив плечи, он поправил инструмент и зашагал в сторону тренировочного зала — каждый шаг был увереннее и тяжелее, чем прежде, приближая его к настоящей музыке.
А за тысячи километров отсюда, в деревне Юньци уезда Цинси, в это время все было мягко окутано закатными лучами.
Солнце, похожее на раскаленную хурму, зависло над горной вершиной на западе, окрасив половину неба в яркий оранжевый цвет — от светлых оттенков до глубокого багряного, переходящих один в другой с невероятной красотой. Облака, окаймленные золотом, то напоминали пушистую вату, то далекие горные гряды, медленно меняя свои очертания под дуновением ветерка. Старая софора у входа в деревню вся порозовела в лучах заката, роса на листьях искрилась мелкими искрами. Стрекот цикад постепенно затихал, сменяясь чириканьем возвращающихся в гнезда птиц и лягушачьим хором с рисовых полей, сливаясь в симфонию самой природы.
Лу Яньцы сидел во дворе на маленькой каменной табуретке, вытесанной вручную местным мастером. Ее поверхность была грубой на ощупь, а края сглажены временем. Рядом цвели кусты розовых роз, чьи лепестки, покрытые вечерней росой, сверкали в закатном свете, словно усыпанные алмазами. В руках он держал грубую керамическую чашку с выращенным им самим зеленым чаем, над которой поднимался тонкий пар, распространяя нежный аромат. Рядом с чашкой стоял старый радиоприемник марки Пион, который он нашел в прошлом году на деревенском рынке старых вещей. Черный корпус кое-где облупился, ручки управления затерлись до блеска, но звук оставался чистым, и этот приемник был его любимым вечерним компаньоном.
Радио транслировало ту самую песню Ловушка сердцебиения, занимавшую первые строчки всех чартов. Шумный электронный бит вперемешку с приторным вокалом летал вокруг, словно назойливый рой пчел, раздражая слух. Лу Яньцы слегка нахмурился, отставил чашку и нажал на кнопку выключения. Слышится щелчок — и резкая музыка мгновенно обрывается, мир погружается в тишину.
Он погладил пальцами облупившийся корпус приемника, в его глазах промелькнуло спокойное равнодушие. Во дворе слышалось лишь шуршание вечернего ветра в бамбуковых листьях да редкий стрекот сверчков в углу у стены. Издалека долетали голоса возвращающихся домой односельчан — было тихо и безмятежно. Лу Яньцы откинулся на спинку стула, закрыл глаза и ощутил нежность ветерка на лице, пропитанного ароматом рисовых полей и сырой земли. Он отпустил мысли на волю, глядя на горы, окрашенные закатом, и его сознание начало блуждать далеко-далеко.
Неизвестно, сколько времени прошло, но его пальцы машинально начали слегка постукивать по каменному столу. Ритм становился все более глубоким и напевным, подстраиваясь под дыхание ветра. Вскоре с его губ сорвалось тихое, ясное напевание — мелодия была похожа на волны пшеницы, перекатывающиеся в осенний день, полная полевой свежести. Она напоминала негромкую песню крестьянина во время сбора урожая, простую, но наполненную жизненной силой, где каждая нота дышала естественной искренностью. Это было именно то самое произведение Волны пшеницы, ради которого руководство Wensheng Music готово было на все, чтобы завладеть им.
Он чуть прищурился, в уголках губ заиграла легкая улыбка, а пальцы продолжали отбивать такт мелодии, то ускоряясь, то замедляясь, окончательно погрузившись в свой музыкальный мир. Сейчас он был просто обычным человеком, наслаждавшимся тишиной сельского вечера: вокруг звучала природа, а в сердце — чистое вдохновение. Он даже не подозревал, что этот напев, который он вывел лишь ради собственного удовольствия, уже успел поднять настоящую бурю в далеком Цзинши, сводя с ума бесчисленных музыкантов и заставляя топ-менеджеров ломать голову, лишь бы заполучить на него эксклюзивные права.